– Во-первых, он тебя и на порог не пустит. Во-вторых, я его со среды не видела. В-третьих, чёрта с два ты будешь ночевать в этом притоне с тараканами!

– А у тебя есть предложения получше?

– Есть. Несколько дней можешь пожить у меня.

Пока мы ждали автобуса, я всё больше волновался. Кара предупредила, что мне предстоит познакомиться со всей её семьёй: родителями, младшей сестрой и двумя младшими братьями. Чтобы отвлечься от неловкости, которую живо вообразил заранее, я задал давно интересовавший меня вопрос.

– А серьёзно, почему тебя всё-таки прозвали Карой? – решился спросить я. – Из-за обострённого чувства справедливости? Часто ты так… вершишь своё правосудие над теми, кого считаешь виновными?

– Ты про то, что я предложила Радуге? – со вздохом спросила Кара. – Если честно, я никогда такого не делала. Как я и говорила тебе раньше: всех, кого водила в петли, всегда выводила наружу. Но ради Радуги я бы пошла на это. Она такое солнышко, за всю жизнь никому зла не сделала, постоянно вытаскивала из депрессии то меня, то Грифона, да и Серому не давала слишком уйти в отрыв. Радуга не заслужила того, что с ней сделали. Такого вообще никто не заслуживает.

Автобус наконец-то пришёл, и мы пропихнулись внутрь. Взрослые спешили по домам с работы, школьники и студенты – с дополнительных занятий, поэтому в салоне было ужасно тесно. Мы с Карой оказались прижатыми друг к другу, и она приклонила голову мне на грудь. Я почувствовал, как знакомое тепло разливается от сердца вверх к горящим щекам, вниз к животу и ниже. Тело-то не обманешь.

– Согласен. Ладно, версия с судом Линча оказалась неверной. Но для кого-то ты же стала карой, иначе откуда кличка?

– Если так хочешь знать… Для моей мамы.

– Ого… – Я уже жалел, что спросил. Ей явно было неприятно об этом говорить.

– Ничего такого, это жизнь. В молодости она отжигала так, что всему «Депрессивному бессознательному» дала бы фору. Исходя из её покаянных рассказов. Какое-то из приключений привело к нежелательной беременности. И вместо того, чтобы отдать ребёнка в детдом, она сочла это знаком свыше. Решила не только оставить его, но и в корне изменить образ жизни. Стала посещать церковь, молиться и соблюдать все посты и отмечать религиозные праздники – в общем, преисполнилась в познании. Вышла замуж. Завела ещё троих детей.

– Вроде… ничего плохого, – рискнул предположить я, – конечно, тебе, да и мне такая жизнь бы не подошла. Но каждый волен выбирать.

– Сейчас-то она счастлива, что выбрала такую жизнь. По крайней мере, так говорит, – пояснила Кара, – но вот первые пару лет считала, что я кара за её «грешный образ жизни» и «циничное мировоззрение». Что это бремя надо достойно нести, хотя очень тяжело и не хочется, что «эти страдания были ей необходимы», и бла-бла-бла. Знаешь, не каждый семилетний ребёнок будет счастлив узнать, что он кара.

– Да уж, это жёстко. И несправедливо. – Я погладил Кару по лохматой голове, как ребёнка. И она по-детски шмыгнула носом.

– Даже она это потом поняла и извинилась. Но слово не воробей. Я стала называть себя Карой ей назло. Зато теперь всем моим взбрыкам есть оправдание – я же Кара Небесная!

– Поэтому ты, по выражению Вербы, «воинствующая атеистка»? И твои романтические отношения…

– Так и знала, что не стоит тебе рассказывать! – возмутилась Кара и отстранилась. – Ну разумеется, моё мировоззрение ей назло, мой стиль ей назло, все мои отношения, предпочтения в музыке – всё только чтоб маму позлить! Не было же в моей жизни других событий, других повлиявших на меня людей! Может, это мой собственный опыт и размышления сформировали мою личность? Да не, бред какой-то!

– Ладно-ладно, не заводись. Глупость сказал. Кстати, она нормально относится к тому, что ты играешь в рок-группе?

– Конечно. Сейчас музыкой сатаны рок считают только древние старики в маразме. Ну и многие чиновники. Зато по поводу некоторых других вещей с мамой пришлось долго воевать. Но через слёзы, крики, побеги из дома, бойкоты и прочее дерьмо я отстояла право быть той, кто я есть.

– Это мощно. Не думаю, что у меня бы так получилось. Ведь и сам не особо понимаю, кто я и что я.

– Ну, какие наши годы, – подмигнула Кара и снова прижалась ко мне лицом. Жаль, что мы уже подъехали к нужной остановке.

Через несколько минут быстрой ходьбы, за которые я умудрился замёрзнуть, мы подошли к дому Кары. Сам бы я точно запутался в этом районе одинаковых многоэтажек, похожих на термитники.

– Я уже написала маме, и она, скорее всего, не против твоей ночёвки. По крайней мере, одной, а там – как пойдёт, – успокоила меня Кара, – есть тоже можешь вместе со всеми, если будешь покупать молоко, хлеб и прочие продукты, которые быстро расходуются.

– Думаю, потяну, – неуверенно ответил я, – главное, найти подработку. Кстати, я ведь до сих пор не сказал тебе… Спасибо. И твоей семье за терпение.

– После того как в прошлом году у нас двое суток жил Грифон, они смирятся с кем угодно, кто не похож на гибрид бомжа и бродячей собаки. Но на всякий случай не говори ничего провокационного. Если маман начнёт свои проповеди, просто кивай.

Я кивнул (как бы в качестве репетиции), и мы вошли в квартиру. Меня накрыла плотная волна звуков: в одной комнате смотрели телевизор, в другой – играли в компьютерную игру, судя по всему, какой-то файтинг на двоих, на кухне что-то аппетитно булькало. Этот дом пах… домом. Его тёплый воздух мягко обнял меня сквозь осеннюю куртку, и это было очень приятно, но у меня на глазах выступили слёзы.

– Привет, мам, – поприветствовала Кара высокую статную женщину, – это Палочник.

Я немного опешил: у матери и дочери было мало общего во внешности. Разве что выраженные скулы и большие серые глаза. Длинные русые волосы Кариной мамы были заплетены в простую косу. В ней виднелась седина, очевидно, женщина принципиально её не закрашивала. Даже простая домашняя одежда – свободные штаны и удлиннённая футболка широкого покроя – смотрелась на ней опрятно и презентабельно. Я сразу вспомнил, что недавно вышел из бара, пропахшего алкоголем, в душе в последний раз был позавчера, а в гнездо из волос скоро смогут заселиться скворцы. Что там было про бродячих собак?..

– Здравствуйте, – вполголоса сказал я.

– Что ж, будем знакомы, Палочник. – Мама Кары глядела на меня оценивающе, но дружелюбно.

Я чувствовал, что надо ещё что-нибудь сказать:

– Спасибо за гостеприимство. Я постараюсь не доставлять вам неудобств.

– Не переживай. Слышишь, в комнате младшие играют? А средняя у себя сидит, вся в сериалах. Кара вечно всё раскидывает, а когда задумывается, отстукивает ритмы на любой твёрдой поверхности. В этом доме не бывает тихо. Я такая Муми-мама, что принять одного нового Снусмумрика для меня проблем не составит.

Она широко улыбнулась, и я невольно улыбнулся в ответ. Улыбки у них с Карой тоже различались: в Кариной было что-то манящее, лукавое, хищное. А здесь – только спокойное, умеренное тепло, как от августовского Солнца. Действительно, Муми-мама.

– Только спать будешь на кухне на диване. Никакого разврата в моём доме. – Она шутливо погрозила пальцем.

– Да я бы хоть на полу поспал или на коврике у двери.

– Ну давай, раздевайся, пойдём уже, – поторопила меня Кара.

В ожидании ужина мы устроились в комнате Кары и её младшей сестры. Не отрываясь от экрана ноутбука и не снимая наушников, девчонка поздоровалась с Карой словами: «Привет, Чувырла».

– Привет, Шпала, – откликнулась Кара.

Как я понял, для них такие диалоги – дело житейское. Если с «Чувырлой» я никак не мог согласиться, то кличка Шпала сразу плотно засела в мозгу. Кара говорила, что её сестре пятнадцать, но девочка была уже почти с меня ростом, сравнявшись с высокой мамой. При этом её лицо и фигура пока оставались детскими. Шпала сильно сутулилась и постоянно пыталась куда-нибудь деть длинные ноги и руки.

Волосы у неё были такого же оттенка, что и у матери, такие же длинные и густые, похоже заплетены. Бежевая кофта и длинная коричневая юбка в клетку неплохо сочетались с ними, но мне такой стиль казался однообразным и чуть ли не унылым. Вещи намеренно скрывали фигуру и не имели ярких или тёмных акцентов, ощущалось в них что-то чопорно-аскетичное. Разумеется, я бы ни за что не сказал такого вслух.

– Новый хахаль-выхухоль? – ехидно поинтересовалась Шпала, кивнув на меня.

– Его Палочник зовут, а не выхухоль. А ты сиди, отдыхай, смотри свои сериалы.

Шпала прибавила звук в наушниках и равнодушно отвернулась от нас.

– Вообще-то мы ладим, – тихонько сказала Кара, будто оправдываясь, – она просто стесняется незнакомых.

Я чинно сел рядом с Карой, хотя был бы не против переплестись конечностями, и стал пить чай, который она принесла. Я оглядывал комнату, будто разделённую на две половинки: неубранная кровать Кары, покрытая мятым постельным бельём с мультяшными роботами, куча наклеек на шкафу и постеров на стене и потолке. В качестве письменного стола – захламлённая учебниками и творческими принадлежностями тумбочка. Одежда, валявшаяся на стуле красно-чёрной грудой, толпа кружек с чайно-кофейным налётом, маленький самодельный ловец снов над изголовьем кровати. И половина Шпалы словно из мебельного каталога. Пастельно-бежевое покрывало без единой складочки, чистый столик с единственным стаканом для канцтоваров, аккуратно расставленная на полочках косметика (только гигиеническая, а не декоративная).