Адра шепотом выругался. Ошай пристально посмотрел на Идаан и улыбнулся. Его глаза оставались мертвыми, как у рыбы. Увидев, что она поняла, он кивнул, отошел от железных прутьев клетки и раскрыл руки, будто любуясь рассветом. Первая стрела Идаан попала ему в горло. За ней последовали еще две, но, как ей показалось, уже ничего не изменили. Раздались крики стражи. Дым сгущался. Идаан увела Ваунёги тем путем, который мысленно приготовила для узников. Она хотела освободить всех, чтобы устроить хаос. Дура.

— Что ты наделала? — набросился на нее Даая, как только они отбежали подальше в лабиринт. — Что ты натворила?

Идаан не стала утруждать себя ответом.

Мечи и плащи утопили на дне фонтана. Под прикрытием ночи Адра должен был туда вернуться и от них избавиться.

Теперь все трое воняли дымом. Этого Идаан тоже не предусмотрела. Мужчины отводили от нее глаза. И все же теперь Ошай ничего не расскажет утхайему. Не так уж плохо все кончилось.

Даая ушел к себе, Адра повел невесту по сумеречным улицам к ее покоям. Город жил своей жизнью, камни и воздух не изменились от событий этого дня; все осталось как прежде — и это было неправильно. Идаан остановилась рядом с нищим, послушала песню и опустила в лакированный ящичек две полоски серебра.

У входа она отослала служанок прочь. Никакой прислуги. Решат, что она разгорячена после вечера любви, — и хорошо. Адра всматривался в нее серьезно, как щенок, печальными глазами.

— У тебя не было выбора, — произнес он.

Хочет утешить ее — или убедить себя? Идаан приняла позу согласия.

Он шагнул вперед, чтобы обнять ее.

— Не трогай меня!

Адра отступил, замер, опустил руки. В его глазах, как показалось Идаан, что-то умерло. И в ее груди. Так вот кто мы такие, подумала она.

— Раньше все было хорошо, — сказал он, будто хотел, чтобы она подхватила: «И будет хорошо снова!» Она могла лишь кивнуть. Раньше все было хорошо. Она желала его, восхищалась им и любила его. Даже теперь в глубине души она его любила. Наверное…

Боль в его лице была невыносимой. Идаан подалась вперед и бегло поцеловала Адру в губы, а потом ушла, чтобы смыть с лица этот день. За спиной раздались удаляющиеся шаги.

Идаан чувствовала только усталость и пустоту. На столе ждали сушеные яблоки и засахаренный миндаль, но мысль о еде ей претила. Днем принесли подарки — в честь ее продажи. Идаан даже не стала смотреть, что там. Только искупавшись и трижды намылив голову, пока волосы не запахли цветами, а не дымом, она нашла записку.

Послание лежало на кровати — сложенный вчетверо квадратик бумаги. Не одеваясь, Идаан села рядом, протянула руку, заколебалась, а потом резко взяла записку. Неуверенным почерком были выведены всего несколько фраз.

«Дочка, я хотел провести часть этого счастливого дня с тобой. Жаль, что не получилось. Благословляю тебя и дарю тебе всю любовь, на которую способен усталый старик. Ты всегда радовала мое сердце, и я надеюсь, что ты будешь счастлива в браке».

Устав от плача, Идаан осторожно собрала обрывки бумаги и положила под подушку. Потом воззвала к богам и от всей души взмолилась, чтобы отец поскорее умер. Чтобы он никогда не узнал, какая она на самом деле.

Сначала Маати тонул в боли, потом в дурноте, потом снова в боли. Его мучили не столько кошмары, сколько страхи, бесцельные и невнятные. Он как будто боялся что-то не успеть, плыл на корабле по бурному морю… Мысли распадались и по прихоти тела вновь собирались воедино.

Ночью он пришел в себя и понял, что лежит в некоем полузабытьи, что даже с кем-то говорил, хотя и не смог вспомнить, с кем и о чем. Его принесли в незнакомые покои, скорее всего в хайский дворец. В очаге не горел огонь, но каменные стены излучали накопленное за день тепло. Окна были закрыты ставнями, и свет шел только от ночной свечи, догоревшей почти до четвертной отметки. Маати откинул тонкие одеяла и увидел сморщенную серую кожу вокруг раны и темную шелковую нить, ее скрепляющую. Он осторожно нажал на живот кончиками пальцев, чтобы определить, можно ли шевелиться. Встал и, шатаясь, подошел к ночному горшку, затем, опорожнив мочевой пузырь, в изнеможении снова рухнул на кровать. Хотелось немного полежать и собраться с силами, но когда он открыл глаза, было утро.

Вошел раб и объявил, что его хотят увидеть поэт Семай и андат Размягченный Камень. Маати кивнул и осторожно сел.

Поэт принес огромное блюдо риса и речной рыбы в соусе, пахнущем сливами и перцем. У андата был кувшин с водой, такой холодной, что на кувшине выступила испарина. При виде всего этого желудок Маати ожил и заворчал.

— Вы выглядите лучше, Маати-кво, — сказал молодой поэт и поставил блюдо на кровать. Андат подвинул к кровати два стула и сел. Его спокойное лицо ничего не выражало.

— А выглядел хуже? — спросил Маати. — Я и не думал, что такое возможно. Как долго я тут?

— Четыре дня. От раны у вас началась лихорадка. Однако, когда вам скормили луковый суп, из раны не пахло луком. Лекарь решил, что вы, может, и выживете.

Маати поднес ко рту ложку рыбы с рисом. Вкус оказался божественным.

— Все благодаря вам. Я плохо помню, но…

— Обращайтесь ко мне на «ты», — попросил Семай, принял позу раскаяния и добавил: — Я шел за вами. Мне было любопытно, что вы расследуете.

— Да, пожалуй, мне надо было вести себя скрытнее.

— Ассасина вчера убили.

Маати положил в рот еще немного рыбы.

— Казнили?

— Спрятали концы в воду, — улыбнулся андат.

Семай рассказал, как все было: пожар в подземелье, гибель охранников. По словам узников, в тюрьму ворвались трое в черных плащах, застрелили убийцу и исчезли. Пока тушили пожар, два заключенных задохнулись от дыма.

— Утхайемцы говорят, что вам удалось найти Оту Мати. Потом на вас напали, потом этот пожар… Еще говорят, что хай Мати велел вам найти своего пропавшего сына.

— Да, — кивнул Маати. — Меня послали искать Оту. Я знал его много лет назад. Но я его не нашел, а убийца с ножом… это не Ота.

— Вы так и сказали, — пророкотал андат. — Когда мы вас нашли, вы сказали, что есть кто-то другой.

— Ота-кво так бы не поступил. Ни за что. Он мог бы найти меня сам, но подсылать убийцу? Нет. За всем этим стоит не он. — Только произнеся это вслух, Маати понял, что имеет и виду. — Так что Биитру убил скорее всего тоже не он.

Семай и андат переглянулись. Молодой поэт налил Маати воды. Вода была не менее вкусна, чем еда, но Маати заметил, что Семай смотрит на него с тревогой. Если бы не боль в ране и не усталость, Маати расспросил бы его поосторожнее. А так он мог лишь проговорить:

— В чем дело?

Семай выпрямился и вздохнул.

— Вы называете его Отой-кво.

— Он был моим учителем. В школе он носил черные одежды, когда я был новичком. Он… помог мне.

— И вы увиделись с ним опять. Когда выросли.

— Неужели? — спросил Маати.

Семай сделал извиняющийся жест.

— Дай-кво вряд ли полагался бы на такое старое воспоминание. В школе вы оба — мы все — были детьми. Вы знали его и потом, верно?

— Верно, — кивнул Маати. — Он был в Сарайкете, когда… когда Хешай-кво погиб.

— Он для вас до сих пор Ота-кво, — сказал Семай. — Он был вашим другом, Маати-кво. Вы им восхищались. И до сих пор считаете своим учителем.

— Возможно. Правда, наша дружба была, да вся вышла. По моей собственной вине, однако сделанного не воротишь.

— Прошу прощения, Маати-кво… вы убеждены в невиновности Оты-кво, потому что он и вправду невиновен, или просто потому, что это Ота-кво? Трудно смириться с тем, что старый друг желает вам зла…

Маати улыбнулся и отхлебнул воды.

— Ота Мати вполне может желать моей смерти. Я бы его понял. К тому же он сейчас в городе, по крайней мере был четыре дня назад. И все-таки он не присылал убийцу.

— Вы не думаете, что он метит на трон хая?

— Не знаю. Это надо выяснить. И то, кто же все-таки убил его брата и начал всю эту заварушку.

Маати рассеянно положил в рот еще риса с рыбой.

— Вы позволите вам помочь?

Он с легким удивлением поднял глаза. Лицо молодого поэта было серьезным, руки сложены в традиционную позу нижайшей мольбы. Семай как будто вернулся в школу и просил учителя об одолжении. Андата, похоже, происходящее слегка забавляло. Не дав Маати найти подходящий ответ, Семай продолжал:

— Вы еще не оправились, Маати-кво. К тому же при дворе только о вас и говорят. Все ваши действия будут рассматривать с восьми сторон, прежде чем вы их завершите. А я волен расспрашивать людей, не вызывая подозрений. Дай-кво не стал мне сообщать, но теперь, когда я знаю, что происходит…

— Это слишком рискованно, — ответил Маати. — Дай-кво послал меня сюда не только потому, что я знаю Оту-кво, но и потому, что меня не страшно потерять. У тебя андат…

— Я не возражаю, — ввернул Размягченный Камень. — Нет, правда! Даже не подумаю его останавливать.

— Если я начну задавать вопросы без вас, то буду рисковать не меньше, зато мы не сможем сопоставить найденное, — настаивал Семай. — Вы же понимаете, что теперь я не останусь в стороне.

— Если хай Мати узнает, что я подвергаю его поэта опасности, он изгонит меня из города, — сказал Маати.

Темные глаза Семая были ужасно серьезны, но, как показалось Маати, в них играл лукавый огонек.

— Мне не впервой что-то от него утаивать, — сказал молодой поэт. — Прошу вас, Маати-кво! Я хочу помочь.

Маати закрыл глаза. Хорошо, если будет с кем обсуждать новости, чтобы разобраться хотя бы в собственных мыслях. Дай-кво не приказывал ему держать расследование в тайне от Семая, да и все равно Ота-кво наверняка сбежал, и дальнейшая скрытность не имеет смысла. А главное, найти ответы в одиночку Маати не под силу.