Конь ступал тяжело, перед лицом поэта жужжали мухи. Тропа опять повернула от рудостока в сторону города.

Праздники продлятся до самой свадьбы Идаан и Адры Ваунёги. Между двумя радостными событиями — выбором наследника и союзом знатных родов — будут приготовления к последней церемонии старого хая. И, несмотря на все усилия Маати, к казни Оты. Учитывая, сколько еще предстоит ритуалов и церемоний, до зимы они с андатом вряд ли перетрудятся.

Лай шахтерских собак привел Семая в чувство. Он понял, что последние несколько поворотов дремал, и потер глаза буграми больших пальцев. Надо будет взять себя в руки, когда начнется настоящая работа. Впрочем, на четкой задаче легче сосредоточиться, чем на монотонной поездке. К счастью, сегодня Размягченный Камень ему не сопротивлялся. Если бы пришлось навязывать свою волю строптивому андату, из неприятного день стал бы ужасным.

У входа в шахту их приветствовали несколько горняков и мастеров. Семай спешился и неровным шагом добрел до широкого стола, отведенного для обсуждения. Ноги, спина и голова болели. Перед ним разложили рисунки и записи, но он никак не мог собраться: отвлекали то воспоминания про Идаан, то боль в теле, то буря в уме — андат.

— Мы хотели бы объединить эти два прохода, — распорядитель проводил пальцами линии по картам. Семай видел сотни подобных карт и легко разбирал пометки. Даже сегодня он без особого труда отождествлял их с отверстиями в реальной породе. — Жила, как видно, богаче всего здесь и вот здесь. Нас тревожит только…

— Меня тревожит, — вмешался мастер, — что на нас может рухнуть полгоры.

Ходы, которые, как соты, пронизывали всю гору, сплетались в целую сеть — не самую сложную сеть, но и не простую. Такое было возможно лишь в Мати, причем благодаря Семаю с андатом. В Западных землях и Гальте тоже добывали руду, однако по-своему: не желали платить хаю Мати за услуги.

Мастер высказал свои соображения: здесь ходы выдержат, здесь — нет. Распорядитель выразил свои пожелания: мол, здесь руда богаче. Решение оставалось за Семаем.

Слуги принесли говядину в медовом соусе и копченые колбаски с черным перцем, кисло-сладкую пасту из прошлогодних ягод и соленые лепешки. Семай ел, пил, смотрел на карты и рисунки, а сам постоянно вспоминал, как изгибались губы Идаан, как прижимались к нему ее бедра, как она плакала, но ничего не говорила. Он был бы готов многим пожертвовать, чтобы лучше понять ее печаль.

Семай подозревал, что дело не только в том, что она осознала смертность своего отца. Возможно, стоит поговорить с Маати. Он старше, у него больше опыта с женщинами. Семай покачал головой и заставил себя сосредоточиться. Прошло пол-ладони, прежде чем он нашел путь, который даст хороший результат и притом не обрушит весь рудник. Размягченный Камень, как обычно, не одобрил и не возразил.

Распорядитель принял позу благодарности и одобрения, а потом свернул карты и засунул в сумку. Мастер вытянул шею, шумно вдохнул, провожая бумаги взглядом, словно надеялся найти там еще один повод возразить, но в конце концов тоже изобразил одобрение. Они зажгли фонари и повернулись к черной ране в боку горы.

В шахте было прохладно и очень темно. В отличие от равнинных рудников горные даже в самых глубоких местах оставались сухими. От каменной пыли воздух загустел. Как Семай и думал, горняков пришло мало, и их редкие песни тонули в темноте вместе с лаем собак.

Поэт пробирался с остальными по лабиринту молча. Обычно он удерживал в уме всю карту, следил, по каким штольням идет. После второго неожиданного перекрестка он сдался и просто следовал за распорядителем.

Дойдя до места, выбранного Семаем, они в последний раз подошли к фонарям и достали карты. Гора над их головами казалась больше неба.

— Только не слишком размягчайте, — попросил мастер.

— Боги, да тут никакой нагрузки! — воскликнул распорядитель. — Кто нарассказывал тебе страшилок? Трусишь, как щенок, которого впервые взяли в забой!

Семай не обращал на них внимания. Он рассматривал камень над головой, словно пытался увидеть его насквозь. Требовалось сделать проход, по которому два человека могли бы пройти с расставленными руками. Отсюда вперед, потом уклон влево, потом — вверх. Семай представил себе, что сам проходит этот путь. От места, где он стоял, до поворота было столько же, сколько от беседки роз до библиотеки. Следующий, более короткий, отрезок казался не длиннее, чем путь из библиотеки в покои Маати. Семай настроился и направил бурю внутри себя на камень, медленно и осторожно убирая его с воображаемого пути. Размягченный Камень начал сопротивляться — не телом, которое хмуро смотрело на голую стену, а мыслью в их общем уме. Андат убегал, уворачивался и нападал, хоть и не так упорно, как мог бы. Семай достиг поворота и переместил внимание на короткий отрезок вверх.

Буря развернулась и прыгнула вперед, плеснула как пролитая вода, вырвалась из канала, мысленно заготовленного Семаем. Поэт скрипнул зубами от напряжения и начал загонять бурю обратно, пока каменные своды не обрушились. Андат снова налег на гору, пытаясь уронить ее прямо на людей. С виска Семая сбежал ручеек пота. Где-то вдалеке говорили распорядитель и мастер, но на них нельзя было отвлекаться. Безумцы, почему они ему мешают?! Семай остановился, вспомнил все идеи и грамматики, которые привязали андата изначально и удерживали несколько поколений. Совладав с бурей, поэт провел андата по всему пути, а потом медленно и осторожно вернул оба ума, свой и его, на место.

— Семай-тя? — переспросил распорядитель.

Мастер вперился в стены так, словно сейчас они с ним заговорят.

— Сделано, — выговорил Семай. — Все хорошо. Просто у меня болит голова.

Размягченный Камень безмятежно улыбнулся. Оба не стали говорить, насколько все они были близки к смерти: Семай — потому что хотел это скрыть, Размягченный Камень — потому что и не думал беспокоиться.

Распорядитель достал из сумки ручную кирку и ударил по стене. Металлическая головка звякнула, на камне осталась белая отметина. Семай махнул рукой.

— Левее! Вон там.

Распорядитель ударил снова, и кирка глубоко погрузилась в камень со звуком, напоминающим хруст шагов по гравию.

— Прекрасно! — обрадовался распорядитель. — Безупречно!

Даже горный мастер выглядел более или менее довольным. Семай хотел одного: выбраться наружу, на свет, доехать до города и лечь в постель. Даже уехав сейчас, они будут в Мати не раньше ночи. Скорее всего, когда ночная свеча догорит до половины.

На обратном пути мастер совсем развеселился и начал сыпать историями из горняцкой жизни. Семай заставлял себя улыбаться. Не стоило портить отношения, даже если каждый удар сердца отдавался болью в голове и спине.

Когда они выбрались на свет и свежий воздух, слуги накрыли стол: рис, свежая курица, зарезанная прямо на руднике, жареные орехи с лимоном, плавленый сыр, который можно было намазывать на хлеб. Семай опустился на складной стул и с облегчением вздохнул. С юга поднимался дым из кузниц Мати и уплывал на восток. Мати… город, где никогда не гас огонь.

— Дома сыграем в фишки, — пригрозил Семай андату. — И ты проиграешь.

Андат едва неуловимо пожал плечами.

— Я такой, какой я есть. Ты еще обвини воду в том, что она мокрая.

— Я так и делаю, когда она попадает мне на одежду.

Тот хихикнул, потом замолчал и повернул широкое лицо к Семаю. В хмурой гримасе андата читалось нечто похожее на беспокойство.

— Девушка.

— Что девушка?

— В следующий раз, когда она спросит, любишь ли ты ее, ты мог бы сказать «да».

Сердце Семая испуганно, по-птичьи подпрыгнуло в груди. Андат не изменился в лице, будто и вправду был высечен из камня. Идаан в памяти Семая рыдала, смеялась, сворачивалась калачиком в постели и беззвучно просила не отсылать ее прочь. Оказалось, любовь бывает очень похожа на грусть.

— Пожалуй, ты прав, — произнес Семай.

Андат улыбнулся с выражением, напоминающим сочувствие.

Маати разложил записи по широкому столу у задней стены библиотеки. Здесь непрестанный бой барабанов и завывание труб не так отвлекали, как в его собственных покоях. Пока поэт шел в библиотеку, набив рукава бумагой и книгами, его трижды обнимали и целовали женщины в масках, дважды какие-то люди совали ему в руки пиалы со сладким вином. Дворцы превратились в водоворот песен и плясок, и, несмотря на все свои лучшие намерения, Маати то и дело вспоминал о поцелуях. Так приятно выйти в люди, затеряться в толпе, найти партнершу для танцев, забыться в ее объятьях… Он уже много лет не позволял себе развлечений молодости.

Маати вернулся к загадке. Данат, которому судьба предназначила стать хаем Мати, вполне мог пустить слух о возвращении Оты. Ведь он выигрывал от этого больше других.

Вторым подозреваемым стал Кайин Мати, чья смерть уже подарила Маати три поцелуя. Правда, когда поэт тщательно расспросил слуг и рабов обоих домов, никто так и не вспомнил, чтобы к их хозяевам заходил человек, похожий на лунолицего ассасина. Ни Кайин, ни Данат не присылали вестей или указаний с тех пор, как приехал сам Маати.

Поэт поговорил с недоброжелателями хайских сыновей и выяснил следующее: Кайин страдал болезнью легких, малокровием и водянкой глаза. Он часто затаскивал в постель служанок, но ни одна не понесла; скорее всего, он был бесплоден. Данат любит помыкать слабыми, действует исподтишка и не держит слова, что и подтвердила гибель благородного и высокоученого Кайина. Триумф Даната — лучшее, что могло случиться с городом. Или худшее.