– Она всем нам понадобится, – сказала она, прижимая к груди медную монету и мешочек с порошком Старого Фена.

Она похлопала Безела по крылу и встала, заметив, что Фаразар внимательно следит за соколом из-под горы тряпья. Нилит нахмурилась.

Аноиш выпил немного воды из стоявшей рядом общественной колоды. Хоть что-то хорошее нашлось в этом городе. Нилит была вынуждена признать, что Аракс красив и обладает кое-какими удобствами, но в этом он не отличался от всех остальных городов, а в большинстве из них убийства не были всеобщим развлечением. Она прислушалась к хлюпанью, с которым конь пил воду, и посмотрела в промежуток между двумя узкими шпилями – туда, где виднелась Небесная Игла.

Из верхушки башни по-прежнему вылетал дым, хотя сейчас он стал более светлым. Огня не было – по крайней мере, Нилит его не видела. Откуда могла взяться эта мифическая летучая машина? Какая волшебница или волшебник приложил руку к ее созданию? Принц Филар? Нет, конечно. Это было бы так не вовремя – для него, по крайней мере. Он обнаружит, что в драгоценном убежище пусто, словно в карманах невезучего игрока.

– Хелес, как думаешь, далеко еще до Великого колодца Никса? Такое чувство, словно я в городе уже целую вечность.

– Если напрямую, то миль сорок-пятьдесят. Но если идти по улицам и обходить стороной определенные места… шестьдесят.

Нилит вздохнула.

– Если учесть, сколько миль уже позади, это так мало – и все-таки очень много.

– Это последний кусок пути. Он всегда самый тяжелый – по крайней мере, так говорят. Лично я лет десять не покидала центр города.

Нилит бросила взгляд на Хелес. Та, прищурившись, смотрела на Небесную Иглу, словно винила ее за все эти годы.

– Что заставило тебя пойти служить в Палату Кодекса? – спросила Нилит.

Хелес фыркнула.

– Более важный вопрос – почему я продолжила служить в Палате Кодекса? – ответила она, прикоснувшись костяшками пальцев к татуировкам на подбородке и на щеке. – Двенадцать лет я отдала камерарию Ребену и вашему так называемому императору. Но до того, как эта работа стала моей, она принадлежала моему отцу. Я была непослушным ребенком, совершенно не такой, какой должна быть настоящая дочь дознавателя. Я отказывалась идти по его стопам, хотя ему отчаянно этого хотелось. Когда он возвращался домой, от него воняло дерьмом или он был весь в крови. А однажды он пришел избитый до полусмерти, и в ту ночь я – мне тогда было десять лет – решила, что такая жизнь мне не нужна. Я пыталась не давать ему работать, прятала его башмаки, дралась с ним. Пилила его не хуже, чем моя мать, но не могла сломить его решимость. Он бил меня так, что я ходила вся в синяках, но ему всегда казалось, что однажды я изменюсь и со мной все будет хорошо. Он оказался прав, но прежде я разозлилась на него так, что устроила пожар в подвале нашего вонючего домишки. Детская глупость; сплошные чувства и никакого здравого смысла. Я хотела показать ему, что он ошибается. Огонь дошел до ведра, в котором лежали пропитанные смолой тряпки, и все произошло так быстро, что я не успела ничего сделать. – Взгляд Хелес затуманился; она задумалась. – Два дома сгорели. В ту ночь погибли пятнадцать душ – две семьи, и в том числе моя.