— Свежее мясо⁈ — Адмирал побагровел, и я испугалась, что его хватит удар прямо здесь, среди ваз с цветами. — Свежее мясо протухнет в море за три дня! Вы хоть раз выходили дальше Портсмута, щенок? Или думаете, мы можем пасти коров на шканцах?

Молодой лишь пожал плечами, пряча насмешку в облаке табачного дыма.

— Понимаю, что флот Его Величества воюет с французами на гнилой солонине. Впечатляюще.

Интендант побледнел, сжав стакан так, что костяшки побелели.

— Мы делаем всё, что можем…

— Всё, что можете? — Адмирал развернулся к нему, и голос его стал тише, но от этого не менее яростным. — Будь у меня способ сохранить мясо на полгода, я бы отдал половину жалованья! Но такого способа нет!

Повисла тяжёлая, звенящая тишина. Молодой с сигарой хмыкнул, наслаждаясь унижением чиновника. Интендант, казалось, пытался раствориться в своем виски.

Я стояла в двух шагах, судорожно сжимая веер. Сердце колотилось где-то в горле. Разум лихорадочно просчитывал варианты. Вмешаться — значит нарушить все мыслимые правила этикета. Леди не говорят о гнилом мясе. Леди не встревают в беседу мужчин. Леди вообще не должны понимать, о чём речь.

Но это был шанс, возможно, единственный за весь вечер не закончить его в сумасшедшем доме.

— Способ есть, милорд, — произнесла я вполголоса, будто размышляя вслух.

Эффект был подобен взрыву, все четверо резко обернулись.

Адмирал вперился в меня тяжёлым, недоумевающим, почти возмущённым взглядом. Интендант опешил, приоткрыв рот, будто рыба, выброшенная на берег. Молодой с сигарой вскинул бровь, и его губы растянулись в глумливой усмешке. Лишь четвёртый — тот, что молчал в тени, — скрестил руки на груди, разглядывая меня с холодным, анатомическим любопытством.

— Простите, миледи, — проговорил адмирал с деланной учтивостью, — вы… вы что-то сказали?

— Я сказала, что способ есть, — повторила я, глядя ему прямо в глаза и не позволяя голосу дрогнуть. — Способ сохранить мясо, овощи и даже бульон пригодными в пищу на полгода.

Молодой демонстративно расхохотался, а пепел с его сигары снова полетел на паркет.

— Прелестно! Женщина решила нас просветить? — бросил он, обращаясь к приятелям, но глядя на меня. — Мадам, возвращайтесь к вышиванию. Откуда вам знать про корабельный провиант? Вы хоть раз вдыхали амбре трюма?

Я медленно повернула голову к нему, мой взгляд скользнул по его дорогому жилету.

— Нет, сэр. В трюмах я не бывала. Зато я провела немало времени над записями человека, который посвятил жизнь химии питания. И я умею читать немецкий шрифт.

Смешок застрял у него в горле. Интендант выпучил глаза. Адмирал, который уже собирался отвернуться, замер.

— Записи? — переспросил он, и в его голосе прорезался хищный интерес. — Чьи записи?

Я сделала глубокий вдох. Сейчас или никогда. Ложь должна быть детальной, чтобы в неё поверили.

— Несколько лет назад на рынке мне в руки попал архив покойного химика Иоганна Мюллера из Гёттингена. Имя вам ничего не скажет, он умер в нищете, его труды никто не купил. Слишком много шифров, слишком сложная терминология, но я знаю язык и потратила немало времени на расшифровку.

Адмирал сделал шаг ко мне, вторгаясь в моё личное пространство. Теперь он смотрел на меня не как на даму, а как на карту перед боем.

— И что вы там нашли? Рецепт квашеной капусты?

— Я нашла отчёты для прусской армии времён Семилетней войны, — отчеканила я. — В записях есть рапорты полковника фон Клейста. Они подтверждают: говядина, обработанная по методу Мюллера, оставалась съедобной спустя восемь месяцев походной жизни.

Тишина стала абсолютной. Молодой с сигарой перестал ухмыляться. Интендант залпом допил виски, как лекарство.

— Восемь месяцев? — тихо повторил адмирал, в его глазах вспыхнул огонёк недоверия пополам с надеждой.

— Именно, милорд. Весь секрет в тепловом балансе. Проблема не в том, чтобы высушить продукт. Проблема в том, как это сделать.

Я обвела взглядом мужчин, чувствуя, как захватываю их внимание.

— Если сушить слишком медленно, начинается гниение внутри волокон. Если слишком быстро или горячо, мясо превращается в подошву, теряя вкус и пользу. Мюллер высчитал «золотое сечение» температур.

— Температур? — Адмирал нахмурился, его кустистые брови сошлись на переносице. — И чем же вы, мадам, измеряете эту вашу температуру в печи? Пальцем?

— Термометром, милорд, — ответила я ледяным тоном, давая понять, что сарказм здесь неуместен. — Инструмент навигационный, и, полагаю, на флоте известный.

Я выдержала паузу и добила:

— Шкала Фаренгейта, разумеется. Капуста требует ровно сто сорок градусов в течение двадцати часов. Морковь — той же температуры, но уже тридцати часов. А мясо… мясо требует особой подготовки, иначе вы получите камень. Мюллер называл это «бланшированием» — кратковременный ожог кипятком перед сушкой.

— Зачем? — спросил он коротко. — Лишняя трата дров и воды. Почему не сушить сразу?

— Потому что сушёное сырое мясо превращается в камень, милорд, — ответила я, слегка понизив голос, чтобы не привлекать лишнего внимания зевак. — Ваши люди переломают о него последние зубы, а в котле оно останется жестким, как подошва сапога. Бланширование размягчает волокна. Такое мясо, брошенное в кипяток, через полчаса набухает и становится нежным, точно его забили вчера.

Интендант недоверчиво хмыкнул, но Адмирал дёрнул щекой. Он слишком хорошо знал, что такое грызть «каменную» солонину.

— К тому же, — продолжила я, добивая их аргументами, — кипяток смывает лишний жир. Жир — это враг хранения, именно он начинает горчить первым. Уберите жир, и мясо пролежит в трюме год, не изменив вкуса.

— Год… — эхом повторил старый моряк, будто пробовал это слово на вкус.

После чего смерил меня тяжёлым, цепким взглядом, в котором исчезла светская снисходительность. Теперь он смотрел на меня так, как смотрят на неожиданно найденное оружие: опасно, странно, но в бою может пригодиться. Он не поверил мне безоговорочно — старый волк был слишком опытен, — но он принял меня всерьез.

Молодой с сигарой забыл стряхнуть пепел. Усмешка сползла с его лица, сменившись выражением растерянного любопытства. Он разглядывал меня так, словно привычная мебель в гостиной вдруг заговорила на латыни.

Я сделала безупречный реверанс, ровно настолько глубокий, насколько требовал этикет, и ни дюймом ниже.

— Приятного вечера, джентльмены.

Развернувшись, я заставила себя отойти к буфету медленным, плавным шагом, хотя инстинкты вопили: «Беги!». Спина оставалась прямой, как струна, но колени предательски дрожали.

Оказавшись в относительной тени у стола, я вцепилась в бокал с шампанским как в спасательный круг. Глоток, ещё один, пузырьки ударили в голову, немного притупляя звон в ушах.

«Консервацию в жести я придержу», — пронеслось в голове. Это был мой туз в рукаве, рассказать им сейчас про герметичные банки и меня поднимут на смех или украдут идею. Нет, пусть сначала переварят сушёное мясо. У меня ещё будет время взорвать этот чопорный мирок…

Вдруг рядом со мной раздался шелест шёлка, я обернулась.

Передо мной стояла дама лет пятидесяти. Её платье сложного лилового оттенка стоило целое состояние, а в высокой прическе покачивались страусиные перья. Но главным было лицо — умное, с сеткой морщинок у смешливых глаз и властным изгибом губ.

— Леди Сандерс, если не ошибаюсь? — её голос звучал мягко, но в нём звенела сталь привычки повелевать.

— Да, мэм.

— Графиня Уэстморленд, — представилась она просто, зная, что титул говорит сам за себя.

Я присела в реверансе, склонив голову.

— Честь для меня, миледи.

— Признаться, я невольно подслушала вашу баталию с адмиралом Греем, — продолжила она, и её веер лениво коснулся плеча. — Вы с удивительной страстью рассуждали о… сушёной говядине. Скажите, этот ваш таинственный немец, герр Мюллер… в его бумагах речь шла только о грубой солдатской пайке? Или там найдется что-то для более… утончённого вкуса?

Вопрос был задан светским тоном, но глаза графини смотрели цепко. Она искала выгоду. Не для флота, для своего стола.

Я улыбнулась уголками губ.

— Наука беспристрастна, миледи. Ей всё равно, чей голод утолять — матроса или герцога. Принципы одни и те же: сохранить, скажем… персики в сиропе так, чтобы подать их к столу в феврале, будто их только что сорвали с ветки.

Брови леди Уэстморленд взлетели вверх. Персики зимой — это был символ немыслимой роскоши.

— Персики в феврале? — переспросила она, и веер в её руке замер. — Звучит почти как колдовство или как очень дорогой эксперимент.

— Скорее как наука, приправленная терпением, — парировала я уклончиво. — Но есть нюансы, которые я ещё уточняю. Возможно, когда я закончу опыты, мне будет чем вас удивить.

Она помолчала, разглядывая меня с новым интересом.

— Интригующе… — Графиня чуть наклонилась ко мне, понизив голос до доверительного шепота. — Вы непременно должны заглянуть ко мне на чай, леди Сандерс. Я питаю слабость к женщинам, чьи интересы простираются дальше вышивки и чужих альковных тайн.

— Буду рада, миледи, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё ликовало.

Леди Уэстморленд наградила меня лёгкой улыбкой, кивнула и поплыла к группе дам у камина. Я проводила её взглядом, медленно, осторожно выдыхая воздух, который, казалось, застрял в лёгких.