Приглашение на чай от графини Уэстморленд. Это была не просто светская любезность. Это была виза. Входной билет в высшее общество, который только что проштамповали у меня на глазах.

Я сделала крошечный глоток, чтобы смочить пересохшее горло, и позволила взгляду скользнуть по залу и замерла.

Чуть поодаль, у колонны, обвитой гирляндами, стояла женщина. Высокая, статная, в платье из серебристого шёлка, которое сияло в свете свечей, как рыбья чешуя. Тёмные волосы уложены в сложную, скульптурную причёску, на шее нить крупного, идеального жемчуга. Её лицо было спокойным и непроницаемым, как дорогая фарфоровая маска. Она ни с кем не разговаривала. Она просто присутствовала, и этого было достаточно, чтобы вокруг неё образовалась почтительная пустота.

Наши взгляды встретились. Она смотрела на меня долго: секунду, две, три. В её глазах не было ни тепла, ни холода, только взвешивание, а потом она медленно, едва заметно наклонила голову.

Один кивок, без улыбки, без жестов, но у меня перехватило дыхание.

Я узнала её. Бентли описал мне её ещё три дня назад, когда готовил к этому приёму, настраивая меня, как сложный музыкальный инструмент перед концертом.

«В зале будет Эмилия Стюарт, леди Каслри, — говорил он тогда. — Вы узнаете её сразу. Она будет единственной женщиной, которая не пытается никому понравиться. Если вы ей приглянетесь — считайте, что двери Лондона открыты».

И она заметила меня, дала добро.

Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось с удвоенной силой. Пальцы сжали ножку бокала так, что костяшки побелели, но я удержала лицо. Не отвела глаз, просто кивнула в ответ с тем же достоинством, с той же ледяной вежливостью.

Леди Каслри развернулась и, не оглядываясь, растворилась в толпе.

Я с шумом выдохнула и отставила бокал на поднос. Прислонилась бедром к буфетному столу, чувствуя, как ноги становятся ватными. Накатила волна облегчения, смешанного со свинцовой усталостью.

Экзамен сдан.

Я поискала глазами Бентли. Он уже покинул ломберный стол и теперь стоял у входа в галерею, небрежно опираясь плечом о косяк. На лице маска светской скуки, но я знала: за этим ленивым спокойствием скрывалось торжество. Он чуть приподнял свой бокал с вином — жест, понятный только нам двоим.

Салют, партнер.

Я едва заметно склонила голову в ответ.

Больше мне здесь делать было нечего. Я вышла на сцену, отыграла свою партию, доказала, что не являюсь безумной фурией, и даже сорвала аплодисменты. Оставаться дальше значило искушать судьбу. Один неверный шаг, одно неосторожное слово на фоне усталости — и хрупкая победа рассыплется в прах.

Уходить надо на пике.

Поймав взгляд лакея, я тихо попросила найти мне наёмный экипаж. Он поклонился и бесшумно исчез. Я направилась к выходу, несколько голов повернулось в мою сторону, их взгляды были уже не пустыми, а любопытными, но никто меня не окликнул.

В прихожей было прохладно. Лакей накинул мне на плечи шаль, и я зябко поёжилась, прощаясь с душным теплом бального зала.

У крыльца уже ждала тёмная карета. Лошади фыркали, выпуская пар в сырой ночной воздух. На брусчатке блестели чёрные лужи от недавнего дождя.

Я спустилась по ступеням, придерживая подол, и нырнула в тёмное нутро экипажа. Дверца хлопнула, отрезая меня от музыки и света. Карета качнулась и с грохотом тронулась.

Я откинулась на жёсткое, пахнущее старой кожей сиденье и закрыла глаза. Тишина, только ритмичный цокот копыт по булыжникам, скрип рессор да шум далёких голосов за окном.

«Одна битва», — подумала я, глядя, как за окном проплывают тусклые фонари Лондона.

Адмирал заинтригован технологией. Леди Каслри признала моё существование. Леди Уэстморленд позвала на чай. Это великолепно, но это лишь разминка. Я села за этот стол не ради вежливых улыбок. Я собиралась сорвать банк.

Глава 2

Глава 2

Третье утро после приема началось так же, как и два предыдущих: с липкой, тягучей тревогой ожидания, которая грызла изнутри, не давая покоя даже во сне.

Я открыла глаза рано. За окном, захлебываясь от восторга, свистела какая-то пичуга, совершенно не к месту в моем мрачном настроении. Майское солнце уже било в щели штор, разрезая полумрак комнаты пыльными золотыми полосами.

Я сбросила одеяло, поежившись от утренней прохлады. Накинув шаль на плечи, я подошла к окну и резким движением раздвинула портьеры. Яркий свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Внизу на мостовой, уже кипела жизнь, шумная и безразличная. Лондон проснулся: грохот колес по булыжникам смешивался с криками разносчиков и запахом угольной гари.

В гостиной было чуть теплее благодаря стараниям Мэри, огонь в камине уже весело потрескивал, пытаясь разогнать сырость старого дома. На столе меня ждал завтрак, такой же унылый, как и мои мысли: остывающая овсянка, ломтик вчерашнего хлеба и чайник.

— Доброе утро, госпожа. — Проговорила Мэри, наливая мне в кружку чай, — посыльный был. Еще затемно, до молочника. Сунул записку в руку, буркнул, что ответа не надо, и был таков.

— Где она?

Мэри, торопливо пошарив в кармане передника, вытащила сложенный вчетверо лист. Бумага была плотной и дорогой. Я развернула лист. Почерк был под стать бумаге: крупный, размашистый, уверенный. Почерк человека, который привык отдавать приказы, а не писать любовные послания. Всего одна строка, без вежливых обращений и подписи:

«Буду у вас в три часа пополудни. Бентли».

Я перечитала записку дважды, медленно складывая её обратно. Не «прошу разрешения навестить вас». Не «надеюсь, вам будет удобно принять меня». Просто констатация факта, не терпящая возражений. Он придёт, потому что решил прийти, и моё мнение по этому поводу его не интересует.

Но граф не из тех, кто заглядывает на чай ради светской беседы о погоде и театральных премьерах. Если он тратит время на дорогу в Блумсбери, а это полчаса пути от Гросвенор-сквер, значит, есть причина.

Хорошая или плохая — вот в чём вопрос.

Остаток времени прошел в лихорадочных попытках придать гостиной жилой вид. Мы с Мэри метались по комнате: смахивали пыль, поправляли выцветшие шторы, двигали кресла, пытаясь прикрыть пятна на ковре. Старый дом сопротивлялся, выставляя напоказ свои шрамы, но мы не сдавались.

Ровно в три часа пополудни раздался стук в дверь. Я выпрямилась, расправила складки платья, сделала глубокий вдох. Мэри выскочила из кухни, вытирая руки о передник, бросилась в прихожую. Я слышала, как скрипнул засов, как распахнулась дверь.

— Лорд Бентли, — произнёс низкий мужской голос, спокойный, не нуждающийся в представлениях.

— П-прошу, милорд, — пролепетала Мэри.

Через мгновение в коридоре раздались тяжёлые шаги, дверь распахнулась, и на пороге возник граф.

Его появление в моей убогой гостиной выглядело почти гротескно. Безукоризненный чёрный сюртук из тончайшего сукна и белоснежный шейный платок, повязанный с небрежной элегантностью, казались насмешкой над окружающей нищетой. Вместе с ним в комнату ворвался запах дорогого табака и свежего ветра, мгновенно перебивший затхлый дух старого дома.

За его спиной маячила бледная как мел Мэри, прижимая руки к груди.

Бентли шагнул внутрь, и пространство гостиной мгновенно сжалось. Он огляделся — медленно, методично, с безжалостностью оценщика, которому пытаются продать подделку. Его взгляд не просто скользил по предметам, он вскрывал каждый изъян: выцветший бархат штор, предательскую трещину на потолке, пятно на ковре, которое я тщетно пыталась прикрыть креслом. Лицо графа осталось бесстрастным, но я заметила, как едва уловимо дрогнул уголок его рта. Брезгливость? Или жалость? И то и другое было одинаково унизительно.

— Вот здесь вы принимаете гостей? — осведомился он наконец. В его голосе звучало искреннее недоумение, словно он не мог поверить, что разумный человек способен существовать в таких условиях.

Я выпрямилась, вздернув подбородок:

— Здесь я живу, милорд. А гостей пока не принимала. — Мэри, чай, — бросила я через плечо, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Служанка кивнула и выскользнула за дверь, будто спасаясь от пожара.

Бентли прошел к камину и осторожно, словно боясь испачкаться, опустился в кресло. Перчатки он снимать не стал. Этот жест кольнул меня сильнее любых слов.

Закинув ногу на ногу, он перевел взгляд на меня. Теперь объектом оценки стала я сама: простое муслиновое платье, гладкая прическа, дешевая камея на груди.

— Вы не можете здесь оставаться, леди Сандерс, — произнёс он ровно, без предисловий.

Я села напротив, на жесткий диван, чувствуя себя школьницей, которую отчитывает строгий директор.

— Это не выбор, милорд, это необходимость, — парировала я, глядя ему в глаза. — Вы забываете моё положение. Я беглая жена. По закону я пустое место. У меня нет прав ни на имущество, ни на деньги, ни даже на собственное имя. Любой пенни в этом доме Колин может объявить украденным у него, и суд будет на его стороне.

Бентли слушал молча, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

— Я могу ссудить вам сумму на аренду приличного дома, — предложил он ровно, словно обсуждал покупку лошади. — В Сент-Джеймсе или Мэйфэре. Вы вернёте долг, когда выиграете дело.