Я приходила сюда каждый день, когда наша стоянка оказывалась здесь. Я приходила к другим священным местам, чтобы понять, почему духи покинули меня. Я пыталась понять это уже шесть лет. Но ни мне и ни одной баксы так и не дали ответ. А сейчас какая уже разница?
– Инжу, – слышу я голос матери позади, но не оборачиваюсь, а только шмыгаю носом.
Её шаги, мягкие и осторожные, слышатся всё ближе. Я чувствую на правом плече тяжесть её руки.
– Инжу, қызым17, – мелодично повторяет она. – Идём, нужно готовиться.
У родителей было достаточно средств, чтобы содержать меня все эти годы. Но предназначение женщины – уйти в род мужа и дать новую жизнь. Я хотела выйти замуж за Айдара. Но он стал баксы, а я нет. Мужчины никогда не были баксы, и весь народ расценил это как знак свыше. Все и раньше прочили ему великое будущее, а сейчас он обладает магией. В жизни такого человека нет места таким, как я. Айдар – единственный ребёнок в семье. Его родители не позволили ему жениться на мне. Что уж говорить, они даже запретили нам общаться, будто я прокажённая. Наверное, так и есть.
Эти шесть лет мне не позволяли участвовать ни в одном празднике. Наурыз, что был месяц назад, я провела дома. Я редко выходила из юрты, иначе мгновенно становилась объектом презрительных взглядов. Даже детей ко мне не подпускали. В одном ауле живут самые близкие родственники, но кто-то всё равно призывал аулчан к тому, чтобы меня изгнать. Кто-то, кто боялся. А боялись все. Отец, глава аула, не позволил, заступился за меня. С тех пор моя жизнь изменилась.
Я скучала по Айдару. До сих пор скучаю. Но сегодня я попрощаюсь со своим прошлым навсегда. Свадьба – мой шанс на будущее.
Мой жених – не слишком богатый и не слишком молодой Ыбыра́й. Он живёт где-то в дальнем ауле к западу от нас, у границы. Он единственный, кто осмелился посвататься ко мне. После смерти жены ему нужна новая хозяйка в дом, тем более, что детей она ему так и не смогла родить. Мои родители согласились. Даже без калыма18, лишь бы меня приняли в другую семью: может, аруахи мужа возьмут меня под крыло?
Хоть все и говорят, что духи отвернулись от меня, мама всё равно решила провести обряд очищения, положенный всем невестам. Это будет моим прощанием с аулом, семьёй и аруахами рода.
Я помню, как это было у другой девочки в прошлом году. Мама и сейчас подготовила всё в точности, как тогда. Юрта, куда мы идём, украшена рунами, а внутри нас уже ждут все мои взрослые родственницы. Когда мы входим, за нами закрывают двери. В юрте витает дым с горьковатым привкусом.
Мама снимает свою верхнюю одежду, кимеше́к19 и распускает косы. Надевает шекели́к20, который позвякивает своими монетками от каждого её движения. По бокам его украшают лебединые перья. Я бросаю взгляд вниз, где стоят её ритуальные кобыз и бубен.
Последние пару недель я плохо сплю. Все мои сны занимает его образ. Какие-то существа без лиц в длинных просторных серых одеждах своими длинными конечностями всё пытаются всучить мне в руки этот инструмент. Но каждый раз я отказываюсь и просыпаюсь.
Маме подают её шапан из белоснежной шерсти, украшенный такими же белыми перьями. Она накидывает его на плечи и подвязывает поясом. От взмаха руками колышутся длинные ленты вперемешку с перьями, которыми отделаны рукава. Затем она поднимает бубен. Женщины берут меня под руки и ведут в центр юрты под шанырак, начинают раздевать. Первой снимают мою такия. Я смиренно стою, опустив голову. Мама медленно идёт вокруг нас, выстукивая неторопливый ритм на инструменте. А когда я остаюсь совершенно нагая и с распущенными волосами, женщины садятся на колени вокруг меня. Я замечаю рядом с собой семь сосудов, наполненных водой. Смотрю наверх. Небо, которое видно через открытый шаныра́к21, уже стало совсем голубым. На жердях юрты, что образуют купол, покачиваются многочисленные обереги из кожаных лент, перьев, бусин и колокольчиков.
Мама единожды громко ударяет колотушкой в бубен. Я закрываю глаза. Слышу, как журчит вода, а потом чувствую её холодное прикосновение то тут, то там по телу: это ручейки из сосудов устремились ко мне. Мама начинает петь на языке, который известен всем баксы, но недоступен простым смертным. Удары бубна становятся всё чаще и чаще. Низкий гортанный звук её голоса наполняет юрту.
Чувствую прохладу, которую создают водяные потоки, кружащиеся вокруг меня, и всё тело покрывается мурашками. Но я сдерживаю порывы обхватить себя руками и сжаться. Песня мамы и ритмичный звук бубна начинают занимать всё пространство в моём разуме. Кажется, тело само начинает немного покачиваться в такт мелодии. Чувствую, как вода касается головы, рук, груди, живота, ног, умывая, забирая у меня что-то. В каждом из четырёх ру свои обряды очищения. Волчиц обмазывают глиной, Лошадей опаляют огнём, Беркутиц окуривают дымом. А у нас, Лебедиц, нашу прошлую жизнь уносит с собой вода. Мы все умираем в таких ритуальных юртах, чтобы возродиться вновь в другой семье.
Мама снова единожды ударяет в бубен, и я открываю глаза. Водяные потоки замирают после удара, но продолжают парить в воздухе. Мама берёт кобыз и садится напротив меня. Как только смычок касается струн, её глаза становятся полностью белыми, и я слышу протяжную заунывную мелодию – плач. Тоску по девичьей жизни. Тоску по маминым мягким рукам. По колыбели, в которой лежала в младенчестве. Плач всех девушек, что расстаются со своими родными краями, со своими родными. Мой плач.
Я начинаю петь сыңсу – песню прощание. Я не знаю слов, но они сами приходят ко мне. Они сливаются воедино с мелодией кобыза. Вода снова начинает кружиться. Я благодарю этот аул. Благодарю всех людей. Благодарю родителей за заботу и любовь. Я прощаюсь.
Солёная влага выступает на глазах, но каплю за каплей магия уносит в общий водяной поток. Я пою, а вода кружится всё быстрее. Я пою, а вода поднимается всё выше. И с последней нотой, сорвавшейся со струн кобыза, водяные струи устремляются вверх, унося к Тенгри всё, что у меня было.
Мама постепенно возвращается к ясному уму. Женщины помогают ей подняться. Она выглядит уставшей, измотанной и тяжело дышит. Я смотрю спокойно и холодно. И не плачу: слёз не осталось. Делаю пару шагов из центра круга к ней. Мне несут одежду. Лёгкие нижние ткани накрываются сверху тяжёлыми. Волосы снова заплетают, но теперь уже в две косы: замужние могут носить только их. Голову накрывают тканью, надевают войлочный колпак, а затем саукеле, расшитое золотыми нитями, бирюзой, монетами и бахромой. По бокам свисают подвески. Они такие длинные, что доходят мне до пояса. На грудь ложится тяжесть ожерелий. Запястья и пальцы берут в плен браслеты и кольца. Наконец все отстраняются.
Подходит моя бабушка с завёрнутой в отрез ткани горстью соли и обводит вокруг моей головы три раза, приговаривая благословения. Я вижу слёзы в маминых глазах, а остальные выходят наружу, склонив головы.
Бабушка покидает юрту последней, оставив нас с мамой наедине.
– Мы женщины, наша задача – родить мужу дитя. Но чтобы внутри тебя зародилась жизнь, вы с мужем должны проводить вместе ночи. Он всё знает. Он всё сделает сам. Позволь ему себя раздеть и не противься – так будет лучше.
Мне становится тревожно от этих слов, но я киваю. Двери передо мной распахиваются. Я уже знаю, что меня там ждёт, и иду вперёд.
Снаружи собрались все аулчане. Они безмолвно провожают меня. Наверняка радуются, что отвергнутая духами покидает это место. А впереди рядом с двумя запряжёнными конями меня ждёт мой жених Ыбырай.
Выхожу из юрты, за мной тянутся все остальные. Сабаз, что стоит рядом с саврасой лошадью Ыбырая, беспокойно перебирает ногами и фыркает. Поэтому моему братишке Толе́ приходится удерживать его. Сабаз – это моё последнее желание перед отцом.
Иду к Ыбыраю. Тишину разрывает крик из толпы:
– Инжу!
Я не узнаю голос.
– Инжу!
Какой-то парень расталкивает людей и выходит вперёд так, чтобы я его увидела. Его лицо кажется мне знакомым. Айдар.
Хочу поговорить с ним. Хочу упасть к нему в объятия. Хочу убежать с ним прочь. Но я не могу.
Я не останавливаюсь, иду дальше, лишь кратко взглянув на друга. А он делает порыв ко мне. Ыбырай хмурится, но стоит на месте.
– Держите его, – слышу я голос отца.
Двое мужчин хватают Айдара под руки, он начинает вырываться.
– Инжу! – кричит он мне.
Сабаз пытается встать на дыбы. Я не останавливаюсь. Я стараюсь не смотреть на Айдара. Каждый вдох даётся всё тяжелее, будто горло сковали невидимые цепи, и губы дрожат. Айдар не оставляет попыток освободиться, и его приходится тащить назад.
– Инжу! – его голос становится приглушённей.