— Ляг рядом… пожалуйста.

Я осторожно ложусь рядом, прижав её к себе, ощущаю тепло её тела, которое кажется хрупким, почти стеклянным, но живым. Она смотрит на меня, глаза блестят, и я вижу, как слёзы смешиваются с моими собственными — горечь, страх, любовь.

— Элианна… — шепчу я, — ты…

Она закрывает глаза и наклоняется, её губы касаются моих. Медленно, осторожно. Как будто этот последний поцелуй. Я чувствую её слёзы, перемешанные с моими. Слезы радости, боли, безнадежной любви.

Я отвечаю ей, прижимая её крепче, чувствуя, как сердце колотится в унисон с её дыханием. Каждый вдох это память о снегопаде, о вальсе на площади, о наших шагах по льду, о каждом мгновении, что мы пережили вместе.

Поцелуй долгий, нежный, полный тишины и смысла. Никто не говорит слов, всё сказано дыханием, прикосновением губ, дрожью пальцев, что переплетаются.

— Лаэн… — шепчет она сквозь слёзы, — я хочу, чтобы ты запомнил…

Я качаю головой, не отрывая губ от её.

— Я уже помню, — говорю я, — всё. Каждое мгновение.

Мы лежим так, в обнимку, чувствуя дыхание друг друга, осознавая, что завтра всё изменится. Слёзы текут, смешиваясь, но внутри нас тепло, редкое и настоящее. Я ощущаю её хрупкость, её фарфоровую боль, и вместе с этим её силу, её любовь, её отдачу.

Поцелуй становится чуть смелее, чуть отчаяннее. Мы улыбаемся сквозь слёзы, чувствуем всю эту маленькую невозможную радость. Никто не говорит слова, потому что слова бессильны перед тем, что мы переживаем.

Я прижимаю её крепче к себе, ощущаю, как сердце бьётся в унисон с её дыханием, и понимаю: в этом мгновении мы живы. И даже если завтра всё разрушится, этот поцелуй, эта ночь останутся с нами навсегда.

Мир за окном холоден, но здесь, рядом с ней, я впервые за сто лет чувствую, что время принадлежит нам. Мягко, без спешки, мы лежим вместе, наслаждаясь последним мгновением, полной отдачи и бесконечной любви.

Глава девятнадцатая. «Когда снег запоёт»

Глава девятнадцатая. «Когда снег запоёт»

Another Day — Michele Morrone

«Мир кончается не звуком. Мир кончается эхом мелодии, которую никто не запомнил.»

Я просыпаюсь от холода. Он не обычный, не тот, что приносит зима, а внутренний, тянущий изнутри, как будто ледяные нити переплелись в моих костях. Каждое движение отдаётся болью, каждая попытка вдохнуть, как порез.

Свет за окном бледный, зимний, предутренний. Я вижу, как снежинки танцуют за стеклом, и всё кажется таким… тихим, будто сам город ждёт.

Поворачиваюсь на бок, и первая мысль о нём.

— Лаэн… — шепчу я едва слышно, но воздух не дрогнул. Он, кажется, где-то рядом. Слушает. Чувствует.

Я дотрагиваюсь до зеркала на стене холодное, гладкое, без отражения.

— Не приходи, — прошу я, с трудом сдерживая слёзы. — Не сейчас.

Мои пальцы оставляют на поверхности тонкие белые следы инея, будто трещины.

— Приди вечером. Когда я буду танцевать. В зеркалах… пожалуйста.

Ответа нет, но в глубине отражения мелькнул лёгкий отблеск, как будто кто-то изнутри провёл рукой по стеклу.

Он понял.

Я с трудом заплетаю волосы, прижимаю к щекам немного румян, маска, чтобы скрыть мертвенную бледность.

Платье висит у изножья кровати лёгкое, как дым, белоснежное, украшенное серебром. Оно похоже на лёд, и когда я касаюсь ткани, пальцы звенят, как по фарфору.

— Ты всё ещё собираешься туда идти? — голос мачехи режет воздух, как нож.

Я не оборачиваюсь.

— Да.

— Ты не можешь. Посмотри на себя! Ты едва стоишь!

Я поворачиваюсь к ней, и в свете утра вижу, как кожа на моих руках действительно покрыта сетью тонких, почти прозрачных трещин. Они похожи на морозные узоры, но под ними боль.

— Это мой последний танец, — говорю тихо.

— Ты умрёшь, если выйдешь на сцену! — в голосе мачехи вдруг дрожь, гнев и страх перемешались. — Ты уже вся… — она осекается, глядя на мои руки, и шепчет: — Боги, Элианна…

— Пусть, — перебиваю я. — Пусть умру. Но не как кукла.

Она хватает меня за запястье, трещины на коже звенят, будто стекло вот-вот лопнет.

— Ты безумна! — кричит она. — Он проклят, он тянет тебя за собой!

— Нет, — шепчу я, — он просто любил.

Я вырываюсь, почти падаю, но удерживаюсь за стену. Зеркала вдоль коридора дрожат — будто отражения живые. В каждом на миг мелькает силуэт. Лаэн, его глаза цвета инея, его руки, его боль.

— Он ждёт, — произношу я, больше себе, чем мачехе. — А я должна закончить то, что начала.

Я спускаюсь по лестнице, мимо мраморных статуй, мимо холодных взглядов портретов на стенах. Дом кажется чужим, как будто уже не принадлежит живым.

За окном снег идёт плотной стеной. Раппенгард тонет в белизне, и весь город будто дышит в унисон со мной. Я ощущаю, как каждая трещина на коже ноет, как будто сама вечность врастает в меня.

Но внутри ощущаю странное спокойствие. Сегодня всё закончится. Сегодня я станцую не ради академии, не ради славы.

Ради него.

Ради памяти.

Ради любви, которая сильнее проклятий.

На улице я почти падаю от ветра. Кучер ахает, когда видит моё лицо.

— Леди Вирден, вам не стоит…

— В Академию, — коротко отвечаю.

Он не спорит.

Сани несутся по мостам и заснеженным улицам Раппенгарда. Лёд на реке переливается серебром, и на мгновение мне кажется, будто сама вода отражает мои шаги, зовёт как зеркало.

Я прижимаю ладонь к груди там, где сердце стучит с трудом, будто сквозь фарфор.

И шепчу, едва слышно, обращаясь к ветру, к нему:

— В зеркалах, Лаэн. Только в зеркалах.

Я стою перед зеркалом, и оно, как и всегда, дышит со мной. Каждый вдох лёгкий хруст, будто стекло внутри меня трескается. Каждый выдох пар, бледный, как привидение.

Сначала я просто смотрю. На себя. На ту, что осталась. На отражение, которое уже не совсем я.

Кожа бледная, почти прозрачная, тонкая, как фарфор. Под ней едва заметно мерцают голубоватые прожилки, а по шее, ключицам и рукам расходятся тонкие линии, трещины, словно кто-то неаккуратно собирал меня заново из осколков.

Я провожу пальцем по одной из них, от запястья к локтю. Она чуть светится под кожей, как морозный узор на стекле.

— Ну вот, — шепчу я себе, — теперь ты, правда, похожа на то, что всегда прятала.

Зеркало будто вздыхает в ответ, а в глубине его отражения на миг мелькает слабый отблеск — тень.

Лаэн.

Он всё равно рядом. Даже если не может выйти. Даже если я запретила.

Я отвожу взгляд. Нужно собираться.

На кресле у окна лежит платье. Я не помню, как выбрала именно его. Кажется, оно само ко мне потянулось, когда я открыла сундук. Белое, но не ослепляющее. Мягкое, как свежий снег. На свету оно чуть мерцает. Не ткань, а будто тысячи мелких кристаллов покрывают его, превращая в ледяное облако. Когда я провожу рукой, они переливаются серебром, как снежинки на рассвете.

Я осторожно поднимаю платье. Оно холодное, как дыхание зимы.

— Идеально, — говорю я шёпотом. — Для последнего бала.

Оно спадает по телу плавно, без единого усилия, будто ждало именно моего прикосновения. Корсет сжимает грудь, но не душит, юбка кружится волнами, лёгкая, будто соткана из инея. Я смотрю на себя и не вижу живого человека. Передо мной статуя. Женщина из льда, из стекла, из фарфора.

Я прикасаюсь к лицу, оно холодное, как маска. Румянить щеки нет смысла: кровь всё равно не слушается. Под глазами тонкий серебристый оттенок, не усталость, а что-то вроде свечения. Как будто ледяной свет живёт под кожей.

Мадам сказала бы, что я прекрасна.

А я — что я мертва.

Я подхожу к окну. Снаружи всё засыпано снегом, и город будто застыл.

На балу сегодня будут сотни людей, музыка, огни, танцы, смех. А я… Я выйду туда и сотру грань между миром живых и отражений.

Я беру в руки маленькое зеркальце, то самое, что когда-то дал мне Лаэн.

Смотрю в него. На мгновение мне кажется, что отражение улыбается чуть иначе, чем я.

— Ты ведь придёшь, — шепчу я. — Обещай.

Зеркало дрожит. Едва заметно, как дыхание.

Значит, да.

Я спускаюсь по лестнице, юбки тихо шуршат, оставляя за собой лёгкий след инея. Каждый шаг даётся тяжелее, будто я действительно становлюсь фарфоровой. Хрупкой, звонкой, готовой разбиться от любого прикосновения.

Но я не боюсь. Я привыкла к трещинам. Ведь в них моя правда. И если сегодня я разобьюсь, то только красиво. В танце.

Перед зеркалами.

Перед ним.

Занавес ещё не опущен, но сцена уже дышит светом, музыкой, чужими шагами, которые слышатся как предсмертный шёпот. Я стою в тёмном коридоре за кулисами, подёрнутом пылью декораций и тонким ароматом свечей, и пытаюсь не смотреть прямо на свет: он в этот вечер кажется слишком ярким, как будто хочет высветить всё до костей.

Передо мной ряд зеркал в декоративных рамах: маленькие, большие, овальные; их стекла собраны в единый лоскутный панно у стены сцены. Там, где обычно отражения играют чужие лица и свечи, сейчас только отблески. Но я знаю: как только начнётся мой номер, эти зеркала оживут. Я знаю, что за стеклом будет он.

Сначала на сцене выступают другие девушки. Их ноги точны, руки выверены до боли; они отдают классике весь блеск, всё мастерство, и зал отвечает им мягким, восхищённым шёпотом, аплодисментами, знакомыми лицами, которые воспринимают бал как обещанную безопасную сказку. Я смотрю, как одна за другой они выходят, и в каждом движении вижу отголосок своей мечты, как я училась, как я пыталась, как руки мадам Ланте исправляли меня, как я мечтала о дне, когда смогу рассказать свою правду в танце.