– Так заведено, потому что мы вас защищаем, – мягко говорит Лиам. – Мы ценим наших женщин. Наши семьи. Этим мы отличаемся от Кингслендов: мы приличные люди и не правим с помощью страха и насилия. И я об этом не сожалею.

У меня опускаются плечи. Он, может, и не сожалеет, зато я – да. Иногда. Конечно, я хочу безопасности. Но какой ценой? Чтобы наши мужчины умирали от ран?

– Может, когда я стану Сарафом, опасность поутихнет, и я смогу как-то изменить правила.

Я борюсь с усмешкой.

– Да ну? Позволишь женщинам лечить за пределами нашей территории? А если я скажу, что хотела бы прочитать роман?

Одна из лучших черт Лиама – он не осуждает мою любовь к чтению и очарование тем, каким был мир до бомбардировки.

Он склоняет голову набок.

– Не вижу вреда от одного романа.

Моя улыбка ширится.

– Только от одного?

– А их что, больше?

Я прыскаю, и Лиам смеется. Однако моя улыбка увядает от столкновения с жестокой реальностью: его оптимизм по поводу будущего прекрасен, но придется ждать десятки лет. К тому времени, как отец умрет и Лиам станет главой клана, первейшим авторитетом среди всех, вырастет уже целое поколение людей, не доверяющих даже самым благодатным чертам старого мира, включая те, которые могут расширить наши знания о целительстве и спасать жизни.

Лиам слегка меняет позу.

– Все хорошо?

– Да, – говорю я слишком быстро, не желая портить настроение. И тут же бросаю взгляд на деревья вокруг, шелестящие на ветру.

– Мы не собираемся поговорить об этом? – мягко спрашивает он.

Об этом. Перед мысленным взором вновь появляется тело Фаррона, и я тяжело сглатываю. Не уверена, что готова к такому разговору. Я уже видела, как умирают люди, но это – это было иначе. Фаррона убили те, кого я люблю, и я не могу это оправдать. Ненавижу все, на что нас вынуждают Кингсленды ради выживания.

– Наша свадьба несет… большие перемены.

Я поднимаю удивленный взгляд на Лиама.

– И я победил в состязании не затем, чтобы стать Сарафом. Наверное, я просто хочу знать…

– Я рада, что это ты, Лиам, – выпаливаю я. – Я бы не хотела никакого другого главы клана.

Он прерывисто выдыхает. Потом его мозолистые пальцы находят мое лицо.

– О, – говорю я, слегка дергаясь от неожиданного прикосновения.

Лиам замирает, но, когда я не отстраняюсь, медленно притягивает меня к себе, чтобы поцеловать. У меня что-то трепещет в животе, когда его теплые губы встречаются с моими – чуть-чуть не там, где надо.

Все кончается так же быстро, как и началось. Я отстраняюсь и киваю.

– Спасибо за это.

– И тебе спасибо, – говорит Лиам неровным голосом.

Мои мысли спутанны, но я пытаюсь придумать, что сказать. У него это тоже был первый поцелуй?

– Потом я смогу лучше, – шепчет он.

– Нет, все в порядке. В полном порядке.

Лиам отвечает не сразу:

– Я могу лучше, чем «в порядке».

Я опускаю голову. Мне явно не удастся его убедить, что он ничего не испортил.

– Мне пора, – говорит Лиам тихо, едва ли не с сожалением. – Почти все члены моего клана уже уехали, но я сперва хотел найти тебя.

Он поворачивается, чтобы уйти, но я хватаю его за руку.

– Постой.

Если пойдут слухи, что Лиам в ответе за смерть Фаррона, Кингсленды начнут на него охоту. И если поймают, то будут пытать так, что Джеральд даже не представляет, – а потом убьют.

– Может, останешься? Уверена, нам хватит мужчин для защиты границы, если Кингсленды решат мстить. И потом, ты не боец и ненавидишь это так же, как…

– Я не трус.

Я отпускаю его руку.

– Я это знаю.

Может, Лиам и не боец до мозга костей, но он по праву занял место вождя Кодора. Нелегко было показать себя искусным плотником, и ему пришлось потрудиться физически, чтобы доказать свою силу и храбрость.

– Я не смог убить Фаррона, потому что он не отбивался. Он упал на землю и остался лежать, будто ждал, что я подам ему руку и помогу подняться. И это их безжалостный вождь? Я подумал, что мы ошиблись.

– О?

Это открытие меня тревожит. Почему Фаррон не защищался?

Почему? Потому что был жалким подлецом, ничтожным без варваров, которыми он управлял.

– Но этого больше не повторится, – обещает Лиам. – Можешь не волноваться. Я умею бросать ножи и махать топором, и я знаю, что должен делать, особенно сейчас, когда мне есть за кого бороться.

Он сжимает мою руку и подносит к губам для поцелуя.

Я замираю, осознавая его слова. Не понимаю, что больше меня тревожит: то, что Лиам считает, будто может победить армию Фаррона, самого безжалостного врага из всех, с кем мы можем встретиться, и остаться невредимым.

Или что ради меня он готов делать то, чего раньше никогда не делал, – убивать.

Глава 3

Глава 3

– Фрейя, теперь ты можешь растереть жакорай и пересыпать в тот мешочек, – говорит мама, передавая моей лучшей подруге чистую каменную ступку и пест с кухонного стола.

Фрейя чешет щеку, оставляя на темно-коричневой коже зеленый порошок жаронити. Она посылает мне усталый взгляд: ей снова дали изматывающее задание – растирать траву.

– Жак-ура!

Мама игнорирует попытки Фрейи пошутить, как делала весь год с тех пор, как подруга присоединилась к нам, чтобы учиться на целительницу.

– Исидора, нам нужно больше…

– Всего и сразу. Знаю, – досадливо отзываюсь я. Пусть мы живем всегда на волосок от гибели, мы не готовы. Припасов еще никогда не было так мало из-за участившихся нападений Кингслендов на наших торговцев, и я не понимаю, что делать. Сегодня слишком многие могут быть ранены, и, вероятно, мы не сможем помочь всем.

Мама вздыхает.

– Да.

Я показываю на свои запасы тысячецветника и причудника.

– Я распределила травы для остановки кровотечения и обезболивания. Но у нас мало макового экстракта, если только торговцы внезапно не нагрянут. Вдовьих спор и венита от инфекций в целом хватает, но что касается бинтов… – Я поднимаю большой моток сотканного вручную полотна, которым мы заматывали раны. – У нас их тридцать восемь. – Это меньше, чем по бинту на каждого солдата из тех, что сейчас на периметре. – Если понадобится еще, придется резать одежду. Прокипяченный конский волос на швы тоже заканчивается.

Стук в дверь заставляет нас троих вздрогнуть.

Я нервно усмехаюсь.

– Как будто Кингсленды стучали бы.

Мама быстро вытирает руки о подол своей рубахи на пуговицах.

– Не стоит недооценивать их колдовство. Если они могут говорить без слов и причинять боль без оружия, кто знает, на что еще они способны?

Я подавляю глубокий вздох. У Кингслендов нет магии. Ни у кого ее нет. Я знаю, мама была еще совсем ребенком, когда в мире были электричество, больницы и врачи, но если бы она позволила мне читать ей о том, что она забыла, то понимала бы, насколько нелепы ее суеверия.

– Элиза, – говорит мама удивленно, открывая дверь.

Я отклоняюсь назад, но не могу рассмотреть из кухни молодую мать, живущую в нескольких домах от нас.

Элиза откашливается, прежде чем заговорить.

– Я знаю, что это секретная информация, но… – Ее голос надламывается. – Я надеялась, что у тебя могут быть новости о наших мужьях на границе.

Мама бросает на меня строгий взгляд – напоминание, что надо продолжать работать, – а потом выскальзывает наружу. Хорошо, что окно открыто.

Мы с Фрейей на цыпочках подходим поближе, чтобы услышать разговор. Мы бы ни за что не упустили шанса узнать больше.

– Мне мало что рассказывают, – мягко говорит мама. – Но Сараф сказал, что если Кингсленды решат нанести ответный удар, то, скорее всего, это случится в первые двадцать четыре часа.

Брови Фрейи взлетают на лоб, и я киваю, обеспокоенная не меньше. Отец редко говорит с нами про Кингслендов напрямую. Не то чтобы я совсем ничего не слышала или не вытягивала сведения из Лиама, но отец твердо намерен защищать нас от бремени политики и обороны нашей территории. Я смотрю на старые механические часы над умывальником. Сейчас полдень; у нас есть еще восемь часов, прежде чем мы перешагнем границу суток.

Или уже поздно. Насколько мы знаем, Лиам, отец и наши лучшие солдаты могут сражаться за свои жизни прямо сейчас, делая все возможное, чтобы уберечь кланы от уничтожения. Я прижимаюсь лбом к стене. Пожалуйста, пусть этого не случится.

– Ясно. Хорошо, – говорит Элиза. – Я еще хотела спросить, не посмотришь ли ты на малышку Полли. Я нашла пажитности и смешала с маслом, потом втерла ей в ноги, но жар не спадает, а ты ведь так хорошо разбираешься в травах…

– Да, конечно, – отвечает мама. Открывается дверь, и она быстро входит обратно в дом, заставая нас с Фрейей возле окна.

– Уф! – Фрейя обмахивается ладонью. – Как же тут жарко. Хорошо, что окно открыто.

Разочарованно хмурясь в нашу сторону – в основном в мою, – мама снимает с крюка у двери сумку с лекарственными припасами и вешает на плечо.

– Я скоро вернусь. Продолжайте работать.

Когда она уходит, я отталкиваюсь от стены и распахиваю старый шкаф в углу. Может, скатерть пойдет на бинты или жгуты – если я смогу найти хоть одну.

Фрейя возвращается к растиранию коры жакорая. Отбрасывает волосы, падающие ей на глаза.

– Как думаешь, сколько нам ждать, прежде чем мы сможем выдохнуть, зная, что Кингсленды не придут?

Я бросаю на нее неопределенный взгляд.

– Не уверена, что мы вообще это сможем сделать.

– Даже после того, как Фаррон… – она не заканчивает фразу.

Я с грохотом захлопываю дверцы шкафа.

– Нет, – говорю я. – Ты слышала те же истории, что и я. Подумай об их первом нападении на нас, о первой бойне. О тех могилах, на которые мы ходили. Или о десятках историй, которые мы слышали от выживших после их нападений. Не знаю, как ты, а я не могу забыть их лица. – Иногда утреннее обучение было чем-то вроде парада искалеченных мужчин, которые рассказывали о том, как едва выжили: у всех не хватало глаз и пальцев. – Они не просто так потратили столько времени, чтобы мы воспринимали угрозу всерьез. Все потому, что Кингсленды прогнили до середки, и с Фарроном или без него – опасность все равно есть.