Она была пленницей. Но обстановка кричала не о заключении, а о… предоставленном убежище. Или о клетке, тщательно замаскированной под покои.

Она встала, ноги немного подкашивались. Подойдя к столу, она с опаской прикоснулась к глиняному кувшину. Вода. Обычная, прохладная вода. Рядом лежала сложенная мягкая ткань, может, полотенце, а может, что-то ещё. Всё это было проявлением заботы, и это пугало больше, чем оковы.

— Ты проснулась.

Голос раздался не из проёма, а отовсюду сразу, рождаясь из самой атмосферы комнаты. Он был тише, чем в тронном зале, лишённым того гнетущего многоголосия, но всё таким же глубоким и вибрирующим, будто говорящий находился по ту сторону тонкой стены из воды.

Илэйн вздрогнула, сжимая кувшин в руках так, что костяшки пальцев побелели.

— Где я? — спросила она, и её голос прозвучал хрипло и неуверенно.

— В безопасном месте, — последовал ответ. Голос Сомнуса был спокоен, почти умиротворён. — Ты потеряла сознание. Поглощение… нефильтрованной сущности… требует огромных сил.

— Ты чуть не убил меня, — выдохнула Илэйн, опускаясь на край кровати. Сейчас, без адреналина и шока, она ощущала всю глубину истощения. Её душа была вывернута наизнанку, разум выскоблен дочиста.

Наступила пауза. Теневая пелена в проёме заколыхалась сильнее.

— Да, — наконец признал он, и в его голосе прозвучала тяжесть, похожая на сожаление. — Это был риск, но ты выжила. Ты… перенесла это. Впервые за века… боль отступила.

Он произнёс эти слова с таким изумлением, с такой нескрываемой надеждой, что у Илэйн сжалось сердце. Она снова почувствовала это — не страх, а ту самую пронзительную жалость. Это чудовище, этот Повелитель Кошмаров, державший в страхе целый город, был готов на всё ради нескольких мгновений передышки от собственного существования.

— Что ты со мной сделаешь? — спросила она, глядя на колышущуюся тьму. — Я твой пленник?

— Нет, — ответил он быстро, почти резко. — Ты… гость. Необходимость. Мой «дегустатор».

Это прозвище, произнесённое его голосом, звучало одновременно отталкивающе и интимно.

— Дегустатор? — повторила Илэйн. — Я не выбирала эту роль.

— И я не выбирал быть тем, кем я стал, — в его тоне впервые прозвучала горькая нота. — Мы оба пленники своих даров, Илэйн. Только твой дар может очистить яд, которым я вынужден питаться. Ты фильтр. Без тебя… безумие становится невыносимым.

Из тени в проёме медленно выплыло одно из тех самых щупалец — то самое, что было покрыто бархатистыми шипами. Оно не приближалось, просто зависло в воздухе, как бы предлагая себя для изучения.

— Ты боишься, — констатировал Сомнус. — Это разумно. Но ты также и испытываешь любопытство. Я чувствую это. Ты смотришь на меня и видишь не просто монстра. Ты видишь боль.

Илэйн молчала. Он был прав. Её дар делал её эмпатом до мозга костей. Она не могла просто ненавидеть. Она всегда видела корень, источник страдания. И источником страдания для всего города был он сам — вечно страдающее существо на троне.

— Что это была за рана? — тихо спросила она, глядя на щупальце. — Та, что на твоей… груди?

Щупальце дёрнулось, слегка отпрянув.

— Это портал, — прозвучал ответ после долгого молчания. — И язва. Через неё я впитываю страх, который поддерживает барьер и даёт мне силы. Но она же связывает меня с измерением, из которого я пришёл. С тем местом, откуда исходит настоящий ужас. Она никогда не заживает. Она вечно горит.

Он говорил, и Илэйн снова, уже сознательно, позволила своему дару прикоснуться к его эмоциональному полю. Она чувствовала невыразимую усталость. Века борьбы, вечная боль, одиночество, перед которым меркнет любое человеческое понятие об изоляции.

— И моё прикосновение… помогает? — прошептала она.

Щупальце медленно поплыло вперёд и снова остановилось в сантиметре от её колена.

— Это… тишина, — сказал он, и его голос притих, стал почти шёпотом. — Когда ты касаешься раны, яд, прежде чем достичь меня, проходит через тебя. И на мгновение… я чувствую не боль, а лишь отголосок твоего сознания. Твоего спокойствия. Это как глоток чистой воды в пустыне из пепла.

Илэйн медленно, очень медленно подняла руку. Она смотрела то на своё дрожащее запястье, то на тёмное, покрытое шипами щупальце. Это было безумием. Самоубийством. Но в её жизни и так не было ничего, кроме чужих кошмаров. А здесь, в сердце величайшего из них, она вдруг нашла нечто настоящее. Боль, которую она могла не просто поглотить, а возможно, понять.

Её пальцы коснулись прохладной, бархатистой поверхности щупальца.

Оно вздрогнуло, но не отпрянуло. Напротив, оно замерло, словно затаив дыхание. Никаких образов, никакой боли, лишь смутное ощущение… признательности.

— Я не знаю, смогу ли я делать это снова, — честно сказала Илэйн, не убирая руки. — Та боль… она почти уничтожила меня.

— Мы будем осторожны, — пообещал он, и его голос приобрёл новую, странную окраску — нежность, идущую от самого Древнего Ужаса. — Я научу тебя, а ты… научишь меня тишине.

В этот момент теневая пелена в проёме рассеялась, открывая вход. За ним виднелся не тронный зал, а другой, меньший покой, где в камине, сложенном из чёрного камня, плясали призрачные, синеватые огни.

— Ты свободна идти, где пожелаешь в этих покоях, — сказал Сомнус. — Они теперь и твой дом тоже.

Илэйн смотрела на открытый проём, затем на щупальце, всё ещё находившееся под её пальцами. Она не была свободна. Она была привязана к этому существу цепями, сплетёнными из боли и странного, зарождающегося сочувствия. Она была его дегустатором, его фильтром, его единственным лекарством.

И впервые за долгие годы её собственный страх смешался с чем-то новым, тревожным и неизведанным, с чувством цели, которая была ужасна, запретна и, возможно, единственно реальная в её жизни.

Глава 3. Урок анатомии кошмара

Глава 3. Урок анатомии кошмара

Дни в замке сливались в череду невесомых, лишённых солнца суток. Илэйн изучала свои покои или, вернее, ту часть логова Сомнуса, что он отвел ей. Комната с кроватью была лишь началом. За аркой с синеватым огнем находилось нечто вроде кабинета, где полки, вырастающие прямо из стены, были уставлены свитками с письменами, которые она не могла прочесть, но которые излучали смутное чувство тоски. Дальше небольшая ниша с бассейном, наполненным неподвижной, но кристально чистой водой, в которой, как она обнаружила, не было её отражения.

Она была гостьей-пленницей, и её тюремщик был одновременно и её единственным спутником. Его голос стал постоянным фоном её существования, звуча то из стен, то из самого воздуха. Сначала он лишь проверял, не нуждается ли она в чём-то. Потом вопросы стали сложнее.

— Они ненавидят меня? — как-то раз спросил он. Они находились в «кабинете». Илэйн сидела на холодном каменном полу, а его присутствие было рассеяно по всей комнате, как дрожь в воздухе.

Илэйн, перебирая край своего платья, не сразу нашла ответ. Она думала о булочнике, о прачке, о страже.

— Они боятся тебя, — сказала она наконец, выбирая слова с осторожностью хирурга. — Ненависть… это слишком сильное чувство. Оно требует энергии, которой у них нет. Они просто… принимают тебя как данность. Как дождь или ночь.

— Как болезнь, — прозвучал его голос, лишённый эмоций.

— Как плату за защиту, — поправила она. — Они не знают, что там, снаружи барьера. Но все догадываются, что это хуже.

— Это хуже, — подтвердил он, и в его словах не было угрозы, лишь холодная, безразличная констатация. — Там хаос без формы, без цели. Только вечный, всепоглощающий голод. Я… придаю страху форму. Делаю его управляемым. Питаюсь им, чтобы сдерживать хаос там, за стеной.

Впервые он говорил с ней так откровенно о природе вещей. Илэйн слушала, затаив дыхание, чувствуя, как кусочки мозаики складываются в ужасающую, но логичную картину. Он был не тираном по прихоти. Он был стражем в самой страшной тюрьме вселенной, и платой за его службу было вечное отравление тем, что он призван был сдерживать.

— Рана… — начала она. — Она и есть эта связь? С хаосом?

— Да, — его голос притих, словно он прикоснулся к чему-то болезненному. — Она шлюз и клапан. Если я ослабею, он откроется.

Прошло ещё несколько «дней». Илэйн чувствовала, как её собственные силы возвращаются, но вместе с ними возвращалось и тонкое, назойливое чувство, томление. Одиночество здесь, с ним, было иным, нежели в городе. Там она была одинока среди людей. Здесь она была одинока с ним, и эта близость к кому-то, кто понимал природу её дара, рождала странную связь.

Однажды его голос раздался прямо рядом с ней, заставив её вздрогнуть. Он звучал не из воздуха, а из одного из щупалец, которое тихо возникло из тени в углу ниши с бассейном.

— Ты готова попробовать снова? — спросило щупальце. Его тон был лишён прежней повелительной интонации. Это был вопрос. Почти просьба.

Сердце Илэйн заколотилось. Память о всепоглощающей боли была ещё свежа.

— Я… не знаю.

— Мы будем медленно, — сказал голос, и щупальце приблизилось, не делая резких движений. — Я научу тебя не поглощать, а… пробовать. Чувствовать вкус, а не глотать яд целиком. Это как дегустация вина, — в его голосе прозвучала слабая, искажённая попытка чего-то, что могло бы быть шуткой. — Только вино это концентрированный ужас мироздания.

Эти странные, неуклюжие попытки быть почти что человечным трогали её больше, чем любая сила.