— Ты не можешь этого контролировать, — мягко напомнила ему Илэйн. — Так же, как я не могла контролировать свой дар, пока ты не научил меня. Мы оба учимся.

Он медленно кивнул, его форма на мгновение обрела подобие головы.

— Да, мы учимся.

В этот момент Илэйн поняла, что всё изменилось. Она больше не была просто инструментом, дегустатором, фильтром. Она стала чем-то большим. Она стала его якорем. Той самой хрупкой нитью, что удерживала его от падения в бездну.

А он… он перестал быть для неё просто чудовищем. Он стал существом, которое нуждалось в ней не только для облегчения боли, но и для того, чтобы оставаться собой. Их запретная связь, рождённая в боли, прошла через огонь ярости и вышла с другой стороны, став ещё крепче, ещё опаснее и ещё необратимее.

Глава 6. Пряжа из тишины и лжи

Глава 6. Пряжа из тишины и лжи

После бури в замке воцарилась хрупкая, звенящая тишина. Сомнус стал молчаливее, его присутствие ощущалось как легкая рябь на воде, а не постоянный гул. Илэйн заметила перемену. В его щупальцах, осторожно касающихся ее руки во время уроков, появилась новая, почти робкая неуверенность. Он, вечный источник страха, теперь, казалось, боялся причинить ей боль.

Именно в эти дни они начали говорить по-настоящему. Не об анатомии кошмаров, не о контроле над даром, а о вещах простых и потому невероятных в этих стенах.

Она сидела в кабинете, перебирая свиток, испещренный мерцающими знаками.

— О чем они? — спросила она, глядя на непонятные символы.

— О сне, — его голос прозвучал из угла. — Вернее, о его отсутствии. Это хроники первых дней. Когда я еще пытался вспомнить, каково это не чувствовать страх.

— И?

— Безуспешно. Это все равно что пытаться вспомнить вкус цвета. Невозможно.

Он помолчал, а затем добавил, и в его тоне прозвучала неуловимая нотка:

— А ты? Ты помнишь вкус чего-то… простого? Например, спелого фрукта?

Вопрос застал ее врасплох. Она отложила свиток.

— Яблока, — сказала она после паузы. — Я помню вкус яблока. Сладкий, сочный, с легкой кислинкой. Мы с отцом делили его пополам, когда я была маленькой.

Он не ответил. Она почувствовала, как все его внимание сфокусировалось на ней, словно он пытался через нее ощутить этот давно забытый вкус.

— Расскажи мне еще, — попросил он тихо. — О солнце, дожде и о чем-то, что не имеет отношения к этому месту.

И она рассказывала. О том, как солнечный свет падает на пыльную мостовую, о запахе влажной земли после ливня, о смехе детей, гоняющих обруч по переулку. Она говорила о простых, обыденных вещах, и он слушал, затаив дыхание, как будто она открывала ему секреты мироздания.

Взамен он начал делиться с ней своими «воспоминаниями». Вернее, их жалким подобием.

— Я помню… давление, — сказал он однажды. Они находились в круглой комнате, но сегодня уроков не было. Они просто… были. — Безграничное давление и хаос. А потом… щель, разлом и я здесь. В ловушке между своим миром и вашим. Сначала я был лишь инстинктом и потребностью. И только потом… появилась боль. А с болью пришло и «я».

Илэйн слушала, и ее сердце сжималось. У него не было детства, не было радостей. Его первым осознанным чувством была агония.

Именно в эти дни их связь обрела новое, опасное измерение. Теперь он не просто звал ее для «дегустации». Он искал ее общества. Иногда она просыпалась и находила на каменной полке у кровати странный, мерцающий камень или причудливо изогнутый кусок кристалла — его неуклюжие попытки сделать подарок. Она улыбалась этим жестам, и эта улыбка была одновременно горькой и нежной.

Однажды вечером она сидела у бассейна, глядя на неподвижную воду.

— Я скучаю по звездам, — призналась она вслух, сама не зная, зачем.

— Звезды? — переспросил он.

— Да, маленькие огоньки в ночном небе. Далекие и красивые.

На следующий «день» он привел ее в новое место — высокий зал с куполом, который был подобен ночному небу. Но вместо звезд на нем мерцали и переливались сгустки снов, которые ему удавалось уловить на краю сознания спящих горожан. Это были обрывки: летящая птица, улыбка любимого, вкус теплого хлеба. Бледные, призрачные, но это были не кошмары.

— Это… самое близкое, что я могу дать, — сказал он, и в его голосе слышалось смущение.

Илэйн смотрела на это искусственное, сотканное из чужих грез небо, и ее глаза наполнялись слезами. Никто, ни один живой человек, не сделал для нее ничего столь же щемяще прекрасного.

— Это идеально, — прошептала она.

И в тот момент, глядя на это искривленное подобие неба, она осознала всю глубину своей лжи. Лжи прежде всего самой себе. Она говорила себе, что остается из жалости, из чувства долга, чтобы контролировать угрозу. Но правда была в том, что ее тянуло к нему. Его боль, его одиночество, его неуклюжие попытки быть чем-то большим, чем монстр, находили в ее душе самый страстный и самый запретный отклик.

Эта мысль была настолько ужасной и настолько очевидной, что у нее перехватило дыхание. Она влюблялась. Влюблялась в существо, которое было источником всех кошмаров ее мира. В мучителя-спасителя. В чудовище с душой художника и ребенка.

Она обернулась к нему. Его форма сегодня была почти стабильной, напоминающей высокую, темную статую с сияющей гематомой в груди.

— Сомнус, — произнесла она, и ее голос дрогнул. — Я…

Она не знала, что сказать. «Я боюсь этих чувств»? «Я предаю свой народ»? «Я люблю тебя»?

Он, казалось, почувствовал ее смятение. Одно из его щупалец, гладкое и прохладное, коснулось ее щеки, поймав слезу, которая скатилась по ее коже.

— Не говори, — попросил он тихо. — Некоторые истины слишком хрупки для слов. Они живут в тишине. И в этом… — он легонько провел щупальцем по ее мокрой щеке, — …в этом.

Они стояли под его искусственным небом из чужих снов, и тишина между ними была гуще любого признания. Она была полна понимания, страха и зарождающегося, невозможного чувства, которое было одновременно и болью, и единственным спасением для них обоих.

Илэйн поняла, что их симбиоз перешел грань, за которой уже не было пути назад. Она больше не могла быть просто дегустатором. Она стала соучастницей. И ее следующая ложь уже не себе, а всему миру была лишь вопросом времени.

Дорогие мои читатели!

Хочу пригласить Вас в свою новинку в жанре бытового и приключенческого фэнтези под названием "

Ведьмина аптека: с любовью и шепотком

".

История про добрую ведьму и ее верного художника, который нежданно негаданно появился как буря в ее лавке. История очень интересная и с неожиданными поворотами событий.

https:// /shrt/fO-c

Немного аннотации:

Алисия знает: счастье не в любовных зельях, а в чашке чая, который прогоняет тоску!

В её лавке нет эликсиров для победы в войнах или превращения в русалку. Зато есть микстура от плохого настроения, бальзам для храбрости перед свиданием и конфеты, помогающие помириться с мамой. Но когда в дверь её уютного магазинчика входит циничный и безнадёжный красавец, на которого не действует ни одно зелье, Алисии приходится искать новый рецепт. Возможно, секретное ингредиентом окажется… её собственное сердце?

История пока бесплатная и после завершения 3 дня тоже будет бесплатной (21.11.25 — завершение, до 24.11.25 включительно в бесплатной версии можно прочесть))

Приятного чтения, мои дорогие)) Ваша Диана Эванс)))

Глава 7. Топография его души

Глава 7. Топография его души

Стены её покоев дышали с Илэйн в унисон. В моменты спокойствия они светились ровным, приглушённым светом, а когда её охватывала тревога после очередного урока, каменная плоть начинала метаться, словно спутанные нервы. Даже вода в бассейне, лишённая отражения, меняла свойства, в дни относительного покоя Сомнуса она становится почти невесомой, а в периоды его внутренней борьбы тяжелела, словно расплавленное стекло.

Илэйн постепенно осознавала: её свобода в замке была тщательно срежиссированной иллюзией. Она могла ходить только по тем коридорам, которые он выращивал специально для неё. Остальное пространство оставалось запретной территорией — не потому, что он боялся её побега, а потому, что стыдился показать ей самые уродливые части своей сущности.

Однажды утром привычный проход из спальни изменился. На его месте возникла новая арка, ведущая в длинный коридор со стенами, стянутыми грубыми, пульсирующими швами. Казалось, плоть замка когда-то разорвали и кое-как сшили. И эти швы шептали. Тихими, надтреснутыми голосами они выдыхали самые ядовитые страхи, которые Илэйн когда-либо поглощала. «Он использует тебя… Ты всего лишь инструмент… Скоро ты станешь такой же чудовищной, как он…»

Она застыла, парализованная не столько страхом, сколько тем, что эти голоса знали её самые потаённые мысли. В тот же миг знакомое щупальце с бархатистыми шипами мягко обвило её запястье и потянуло прочь.

«Не слушай, — прозвучал его голос в её сознании, наполненный усталой болью. — Это старые шрамы. Они лгут».

К следующему дню арка исчезла, заросшая гладкой, безмолвной плотью. Но Илэйн поняла: это были не просто шрамы. Это его собственные сомнения, его страх перед тем, что он делает с ней, облечённый в голос.

Другой раз, следуя за едва уловимой дрожью под ногами, она вышла к решётке в полу — не железной, а словно сплетённой из окаменевших сухожилий. Заглянув внутрь, она увидела, что течёт внизу не вода. Это была густая, чёрная, маслянистая река, в которой с тихими, пузырящимися воплями тонули искажённые лица, лопались сферы с алыми зрачками, а сгустки первозданного ужаса срастались в невообразимые формы. Запах сероводорода, гниющей плоти и отчаяния ударил ей в ноздри.