Я указал на алтарь. Аврора поняла сразу и, с моей помощью, послушно поднялась на круглый камень, который был холоднее самого северного ветра. Холоднее тьмы, что веками жила во мне.

Она не жаловалась, а стоически переносила обжигающий холод. Удивительная моя девочка. Такая сильная.

Я закрепил её в магическом круге тонкими цепями льда, что удержали бы даже разъярённого дракона. Это было нужно на тот случай, если бы Исхирь снова взяла контроль и попыталась вырваться или сорвать ритуал.

Когда всё было готово, я активировал руны. Они вспыхнули, создавая дополнительный защитный контур вокруг алтаря и источника.

Теперь можно было честно всё рассказать любимой, не боясь, что Исхирь что-то выкинет.

— Имари, я сейчас проведу два сложнейших ритуала. Один из них необходим для слияния душ, а второй — наоборот, для разъединения. Сейчас я тебе объясню последовательность своих действий и что может произойти, чтобы ты была готова.

Аврора впитывала каждое моё слово. Не торопила, несмотря на те болезненные ощущения, которые сейчас испытывала. Только я сам торопился.

— Из-за того, что произошло, нам придётся нарушить законы Заполярной цитадели, пойти против божественного суда и досрочно прервать цикл перевоспитания души. Иначе Исхирь сможет завершить очищение формально — но не изменившись по сути.

— Я поняла, — произнесла Ава, стараясь держать голос ровным и не показывать, как ей больно. Только я всё чувствовал через нашу связь.

— Я хочу провести слияние душ и показать тебе всю жизнь Исхирь. Разом. Чтобы не осталось ни одного пробела. Чтобы ты увидела всё — до последней капли её скверны. Это нужно, чтобы боги приняли раскаяние не от Исхирь, а через тебя, и отправили её душу на перерождение.

Она плотно сжала губы, чтобы не показать, как ей сейчас мучительно больно, и только кивнула в знак того, что понимает. Дракон внутри меня пытался когтями прорвать мою оболочку, вырваться наружу и скорее согреть истинную. Но не только зверю было плохо. Я сам еле сдерживался, чтобы не прекратить всё это.

И лишь понимание того, что если мы сейчас не принесём эту жертву, то в ближайшем будущем заплатим куда более страшную цену, меня останавливало.

— Затем, — продолжил я, — нужно будет разделить ваши души. Как свет и тень разделяются в этом источнике, так и я поделю вас. Но для этого ты должна выдержать всю ту боль, что будет при слиянии. Я уверен, ты справишься, что бы ни произошло. Тебе придётся принять её суть. И доказать, что даже такая сильная тьма не сможет сделать чудовище из тебя.

— Мне… страшно… — её губы побелели.

— Мне тоже.

Она молчала, только дыхание стало прерывистым.

— Если ты примешь всё, что она сделала, и не утонешь в этом, я смогу вырвать твою душу в момент разъединения, увести, удержать и вернуть обратно в это тело, прежде чем оно разрушится.

Она шепнула едва слышно:

— А если не получится?

Мой голос дрогнул.

— Тогда… мы оба уйдём…

Я не говорил «умрём». Сознательно избегал этого термина. Ведь мы действительно уйдём. На новый виток.

— Но знай: теперь наши души навечно связаны. И если мы не справимся сейчас, мы ничего не теряем. В следующую жизнь мы придём вместе. И найдём друг друга.

Мгновение тишины. Длинное, как вечность. А потом — кивок.

— Я готова. Давай.

Я закрыл глаза на секунду. Просто чтобы выдержать. А потом коснулся алтаря и принялся читать заклинание, активируя древнюю магию источника.

И тут послышался резкий, скрежещущий смешок. Тело на алтаре выгнулось, глаза резко вспыхнули чужим колючим светом.

— Ах вот как… — прошипела Исхирь. — Какой дерзкий план, дракончик. Трогательно. Глупо. И безнадёжно.

Она попыталась сорвать оковы, но ничего не вышло. Ритуал был запущен. Она поздно спохватилась.

— Тебе не удастся разделить нас, — оскалилась она, — я уведу её душу с собой. И ты лишишься истинной и подохнешь.

— Попробуй, — сказал я тихо. — Я заберу её, даже если для этого потребуется разорвать мир. А ты останешься навечно в забвении — без права на перерождение.

Глаза Исхирь расширились — она поняла.

— Не смей… — её голос стал хриплым, неровным, словно она пыталась вернуть себе контроль.

Но древний алтарь уже был активирован.

Руны вспыхнули. Магия потекла из источника двумя мощными струями — чёрной и светлой, заполняя собой всё пространство вокруг алтаря. Свет и тьма закружились, сплетаясь в вихрь, и окутали тело Авроры чёрно-золотым коконом.

И в душераздирающем крике смешались два разных голоса — Авроры и Исхирь.

— Прости меня, любовь моя… — прошептал я сквозь зубы, потому что в полной мере ощутил всю её боль.

52

52

Аврора

Холод пришёл первым. Не мороз — нет. Это было нечто хуже.

Будто меня опустили в ледяную воду, где нет ни верха, ни низа, только бесконечная, мёртвая тишина. Холод не касался кожи — он проникал глубже, расползаясь по костям, по нервам, по сознанию.

Я не могла сделать вдох. Не могла шевельнуть пальцем. И я закричала. Или подумала, что закричала — мой голос растворился в пустоте.

Образы хлынули на меня так резко, как поток кипящей грязи, что я не сразу смогла это осознать. Они впивались давили, ломали. Столько чужого, столько ужасного — словно мне раскрыли челюсть и насильно пытались заполнить душу ядом.

Я увидела всю её жизнь от начала и до момента суда.

То, как всё начиналось и чем закончилось.

Детство, слово, которое для многих ассоциируется со счастьем и радостью.

Для неё оно было другим.

Сначала, оно было радужным и беззаботным, но это только так казалось. Глядя со стороны, я поняла, что большая любовь была к другой сестре.

Мать знала, что рано или поздно это случится, и Милиру заберут. Ведь она бракованная. Поэтому она старалась не привязываться. Да, она дарила ей тепло, но только оно было искусственное.

Она улыбалась ей, но улыбка была извиняющей. Она гладила её по голове, но каждый раз прощалась. Она смотрела с надеждой на Лиру и с сожалением на Мили.

Но пусть даже так. Но какое-то подобие тепла и дома было. Самое ужасное, что маленькая Милира чувствовала, всё. Она старалась отгонять прочь грустные мысли и радоваться каждому проявлению заботы. Улыбалась и смеялась. Научилась не замечать этой разницы. И придумала, что купается в любви. Ей нравилось в это верить.

А потом настал тот день. После которого жизнь пятилетней девочки изменилась навсегда. И больше никогда в ней не было света.

В неё ворвались: крики, ненависть, презрение, проклятия, унижения, насилие, равнодушие.

И если бы это были только чужие люди, возможно было бы легче. Но больше всего ей доставалось от родных по крови людей.

Руки, которые должны были защищать, вместо этого ломали.

Она жила в доме, где любовь для неё была мифом, а наказание — ритуалом.

Я пропускала всю её боль через себя, будто это меня ломали теми же руками. Внутри билась одна мысль: «хватит, хватит, хватит…» — но поток воспоминаний не кончался.

С годами девочка плакала всё реже, ведь никому не было дела до её слез, они лишь раздражали всех вокруг, вызывая не сочувствие, а агрессию по отношению к Мили. И в один из дней они пересохли, оставив лишь солёные шрамы, которые постоянно саднили. В душе образовалась пустота — чёрная, как провал.

Из этой пустоты, при помощи хитрой богини судьбы, которая умело манипулировала девочкой с самого детства, и родилась Исхирь.

Страшная. Холодная. Ядовитая. Каждый её поступок был продиктован одним — причинить боль, чтобы не чувствовать своей.

Найти кого-то слабее, чтобы не быть той маленькой девочкой, которую ломали. Жечь мир, чтобы никто не заметил, как сгорела она сама.

Я видела её злодеяния — все. Жестокие, безумные, бессмысленные. Я видела, как она смеялась там, где другие плакали. Как разрушала всё, к чему прикасалась.

И никакого раскаяния.

Ни капли.

Но сейчас, когда мы стояли напротив, в этом холодном «ничто», посреди этого черного сгустка ненависти и ненасытной пустоты я различила маленькую, почти невидимую искорку.

Это была Милира.

Я увидела её — спрятанную глубоко, как семечко под горой пепла. Её крошечное желание… быть любимой. Хотя бы один раз.

И это… разорвало моё сердце.

Сочувствие к этой маленькой девочке, отвергнутой всеми, преданной самыми близкими, было сильнее боли, которую я испытала увидев все злодеяния Исхирь.

Я наконец в полной мере осознала простую истину, не чудовище родилось — чудовищем её сделали. Дед, слуги, мать — которой так и не хватило духу ради собственного ребенка пойти до конца, перевернуть мир, но спасти. Она выбрала другую сестру. Пожертвовала одной дочерью, чтобы хорошо жила вторая.

Сестра?

Хотя она делилась вещами и игрушками, приносила сладости со своего стола, она так и не дала самого главного любви и защиты. Для неё это скорее было подтверждением того, что она хорошая девочка, заботится о «отверженной» сестре, выполняет возложенную на неё обязанность.

Ведь это было частью воспитания матери. И она даже не задумывалась, что за каждую игрушку или вещь, Мили безжалостно пороли. За найденную вкусную еду, морили неделями голодом. И если бы однажды Мили сама не попросила больше ничего не приносить, сестра так бы и таскала.

На меня всё выливался и выливался этот страшный поток воспоминаний, который кто-то считал «жизнью арестантки», и требовал, за всё это покаяться. Но у меня возник один вопрос, а кто будет каяться за её разрушенную жизнь? Кто понесет наказание за весь тот кошмар, который сотворили с невинной душой Милиры?