Почти не чувствуя ног, Морган сделал шаг назад и привалился спиной к стене с той стороны, глядя на пустую площадь. Дверь в башню зияла слева чёрным провалом. Солнце медленно поднималось над крышами, лаская заблудившихся кошек и птиц. Где-то далеко,

невидимая отсюда, вилась меж берегов лента Мидтайна. Из первых, самых ранних кофеен тянуло ароматами выпечки и только-только смолотой арабики.

Он знал, что будет, если правда закрыть эту дверь.

– А от чего он умер, этот твой Уилки?

– Не знаю. Просто перестал есть и пить. И петь. Донна говорит, что это от одиночества.

– От одиночества… Да. Пожалуй, так.

Нет, конечно, сразу он не умрёт; подобные ему не умирают, как обычные канарейки. Он просто отпусти себя и позволит городу прорасти насквозь. Растворится в его улицах – без памяти, без цели, принося в ветер и волны привкус неизбывной печали. И

больше никогда не обернётся через плечо, прожигая расплавленным золотом из-под ресниц.

«И часы на башне, наверное, остановятся», – подумалось вдруг.

От этого почему-то было больнее всего.

Он стукнул кулаком по стене, отбивая костяшки, и, резко развернувшись, ворвался в открытую пока ещё дверь. Уилки лежал у подножья лестницы, и позвонки выгнутой спины можно было пересчитать даже сквозь водолазку.

– Мог бы сразу сказать, что тебе нужен я, – произнёс Морган; голос прозвучал придушенно. – И не городить всякую чушь о спасении города.

Часовщик не ответил – кажется, просто не смог.

Морган сделал несколько шагов по холлу, стараясь не вдыхать слишком глубоко затхлый воздух, и присел рядом с хозяином башни.

Тронул его лицо, затем провёл пальцами вдоль позвонков – тело было холодным, точно окаменевшим. Затем решился – и рывком поднял его на руки.

Весил Уилки немногим больше птицы – покрупней канарейки, помельче ворона.

– Ты – глупая курица, – шепнул Морган укоризненно. – И мозги у тебя куриные. Придумал себе проблем, а мне теперь возиться.

– Ну не возись, – мрачно откликнулся Уилки, поудобнее устраиваясь в чужих объятиях. – На ту лавку не садись, она мокрая.

– Ничего, высушу.

Это было совсем не сложно – всё равно что сдунуть пушинки с одуванчика. Морган тщательно застелил жёсткое сиденье своим пальто и уложил на него Уилки так, чтобы можно было видеть только город, но не башню, а сам сел рядом. Уилки тут же извернулся так, чтобы пристроить голову к нему на колени.