— Есть что-то, о чем мне следует знать? — насторожился волк, пристально вглядываясь в гладкую поверхность.

— Не уверен.

— Если хотите…

— Не нужно, пока не нужно. Просто присматривайте за ней по возможности.

— Да, Ваше Высочество.

— Это все. Свободен.

Я откинулся на спинку кресла, переводя взгляд на лежащую на коленях детскую книгу и слегка потускневшую от времени гравюру. Теневые. Проклятые, забытые монстры. Чудовища, которыми пугали непослушных детей, и в существование которых уже никто не верил. Алчущие крови и страданий твари, изгнанные много веков назад.

Я разглядывал рисунок, сравнивая с тем, что видел в памяти сумасшедшего эльфа. То же непропорционально вытянутое тело, та же кошмарная пасть и те же окровавленные культи вместо рук. Тварь словно вылепленная неумелым мастером из куска уже начавшей подсыхать глины, чудовищное порождение безумных богов, наше проклятие и наказание. Она скалилась на меня с пожелтевших страниц, разжигая холодную ярость и пробуждая демона, заставляя содрогаться от отвращения и тихого бешенства. Неужели у кого-то хватило идиотизма их вернуть? Или они прорвались сами? Нет. Такой расклад маловероятен, а это значит, что нужно искать кукловода.

За окном сверкнула молния, врезаясь в сухую землю и рассыпая искры от столкновения с очередным уже бывшим шедевром дворцового скульптора, напоминая о том, почему мне следует держать эмоции под контролем. Я закрыл книгу и убрал ее на место, тихо выругавшись, когда одеревеневшие от долгого сидения в одной позе мышцы дали о себе знать. Чувство, что я каким-то непонятным образом оказался на пути шествования табуна диких лошадей на водопой, причем в обе стороны усиливалось с каждым следующим оборотом, проведенном мной в архиве за просмотром исторических хроник. Желудок все нежнее обнимал позвоночник, напоминая, что с самого утра кроме кофе ничего не видел. Из состояния лихорадочного поиска информации меня снова вывел исфит, что, похоже, становилось дурной традицией. Он мерцал и светился, но теперь не лихорадочными синими вспышками, а ядовито-голубым огнем, указывая на гнев и ярость своей хозяйки. И снова меня словно что-то ударило в грудь и сдавило кожаным ошейником горло, мешая нормально дышать. Я споткнулся от неожиданности и силы этого удара, когда потянулся за следующим историческим сборником. Да что, духи грани ее задери, с ней творится? Я упал в кресло и достал маленькое зеркало, вызывая девчонку, а затем, не дождавшись от нее ответа, плюнул на все и отправился спать.

Этой ночью мне опять приснилась Потеряшка. Она металась по пещере, сжимая руки в маленькие кулачки, сотканная из тумана и сумеречных облаков, а в зеленых глазищах сверкала злость и ненависть. Моего появления малышка не заметила, только замерла напротив одного из огненных монстров и закрыла глаза, продолжая беззвучно что-то шептать, а по ее телу пробегала едва заметная рябь, такая же, как пробегает по отражению в воде, если бросить камень. Целый вдох ничего не происходило, а затем белые раскаленные лепестки цветка потянулись к худенькому ребенку, оплетая тугим жгучим коконом сначала ноги, лодыжки, голени, выступающие коленки, а затем все тело, словно пытаясь сожрать малышку. А я стоял на другом конце пещеры и не мог сдвинуться с места, захваченный этим страшным, но по-своему прекрасным зрелищем и лишь, когда цветок полностью поглотил ее, кинулся вперед. Так обычно душевнобольные, казавшиеся до этого неподвижными и спокойными, вдруг срываются с места и принимаются громить попадающиеся под руку предметы. Мыслей не было. Никаких. Исчезли куда-то все ощущения и эмоции, знания и воспоминания, даже гребаное чувство самосохранения и элементарная логика отошли, нет, не на второй, на десятый или даже сотый план. Лишь голые инстинкты — защитить, помочь, вытащить. Я не обратил внимания на тянущиеся ко мне цветы, не видел или не хотел видеть их почти болезненно белый цвет, не почувствовал усилившийся запах меда и корицы, и не заметил, что не слышу ничего кроме собственного надрывного дыхания, в том числе и криков девчонки. А ведь она всего лишь ребенок, хоть и странный, пусть даже созданный тьмой и серебряным светом луны, но лишь ребенок и свой страх выражает самым простым, но от этого не менее действенным способом — криком. Я уже протянул руку с отросшими когтями к верхушке цветка, когда до моих ушей донесся сначала едва слышный облегченный вздох, а потом звонкий смех. Этот звук, ее голос, заставил меня очнуться, прийти в себя и собраться с мыслями. Я рухнул на пол и, склонившись почти к самой земле, заржал. От облегчения и от идиотизма ситуации в целом. Невыносимо захотелось оглянуться назад, но я не стал, продолжая сидеть на полу и уже беззвучно смеяться. Зачем заглядывать в лицо смерти, у которой выторговал еще один день жизни? Она ведь может и передумать, заметив такой интерес.