* * *

Коняшка мерно рысила по дороге, поднимая пыль. Пахло чем-то уютным и спокойным… из детства. Еще оттуда…

Поскрипывали колеса, сияло прохладное еще весеннее солнышко… я куталась в шаль.

— Ваня, расскажи, как вы тут жили? Без меня?

Парень посмотрел на меня.

— Вот так, Маш. Жили… скажешь тоже. Я копейку сшибал, где мог, Аринка от рук отбилась… ты приехала, у меня хоть надежда появилась. Петька на глазах оживает, Аришка хоть и дичится, а приглядывается. Знаешь, как паршиво бывало…

Словно кран сорвало и кипяток хлынул во все стороны.

Я слушала — и очень тянуло вернуться и медленно, со вкусом, пришибить их мамашу.

Как она сидела по два часа над блузкой, потом падала в кровать с мигренями. Как постепенно растеряла всех заказчиков.

Как Ваня носился по городу, где разносил, где подносил…

Как его били несколько раз, чудом не отбив нутро.

Как Аринка пыталась помочь и присмотреть за маленьким Петей, и как они болели, а Ваня с ума сходил от страха. Мать даже не пыталась помогать, лежала рядом и стонала, что ей плохо, она страдает и переживает. А мальчишка не знал, где достать денег, хоть баночку меда прикупить… может, горячим напоить… спасибо, соседи чем могли помогали.

Только вот старики померли в том году, а те, кто въехал… с ними мать отношения сразу испортила.

Как отравили первого их пса, потому как мать разругалась со всеми, с кем могла и не могла.

Второго — да, Карп пришиб, а первого вот…

Отравили.

И Ваня пытался выхаживать собаку, которая до последнего смотрела, и руки ему лизала, прощения просила, что оставляет…

Я не плакала.

Я тоже могла бы многое рассказать про свою жизнь, настоящую, не Машину. А ту, в которой переживаешь боль, обиду, отчаяние, стискиваешь зубы — и живешь!

Вопреки всему, назло самой жизни просто живешь. Потому что сдаться — тоже невозможно.