– Хочешь, я расскажу, как отец охотился на гюрзу?

Она кивнула, устраиваясь поудобнее в полушубке, абстрагируясь от реальности.

Вечность спустя снаружи стемнело, и с озлобленным ветром пришли холод и песок.

Во сне Алена цеплялась за плечи и бороду Болда, словно тонула. Ей снился Богдан, танцующий в смерче, хохочущий.

Разбудила ее боль, которой она не испытывала прежде.

С ногой Алены было все хуже, и Болд решил выйти в лагерь. Женщина рычала и металась по овчине. Одежда высохла, но он выжимал ей на язык капли из волглых сапожных стелек.

– Где ваша аптечка? – спросил он, оглаживая пылающий лоб Алены.

– В кузове. Но туда нельзя. Там Одоевцев. Стережет в темноте.

Он дождался рассвета. Алена забылась тревожным сном. Без штанов, без ружья, с бесполезным ножом, он выполз на природный балкончик и расфокусировал взгляд. Хвост олгой-хорхоя окольцевал бархан. Морда до поры пряталась.

– Дрыхнешь, – шепнул Болд.

Пыль заволокла равнину. Щекотала ноздри. Метры до ручья он преодолевал четверть часа, стараясь ни единым звуком не выдать себя. Однажды хвост оторвался от земли, но, повисев, снова упал в песок.

У источника Болд напился, жадно зачерпывая воду. Медленно пошел к разрушенному лагерю. Он двигался так, чтобы ловить размытые очертания червя краем зрения. Первой важной находкой стал спальный мешок. Болд поднял его и вздрогнул: из песка торчала иссеченная щебнем кисть. Скрюченные пальцы. Богдан.

Он не задержался у могилы палеонтолога. Сапоги увязали в насыпи. Правый борт грузовика почти исчез под наносом.

Сосредоточившись на мыслях об Алене, Болд прокопал лаз в кузов, и здесь немного расслабился. Он шарил взглядом по опрокинутым покрышкам и бензобочкам. Металлический каркас тоскливо повизгивал под давлением, песок напирал на брезент.

Вот кувалда, о которой говорила женщина. Вот консервы. Вот и аптечка.

Он сгреб банки в спальник. Прихватил лопату и пустую канистру.

Извиваясь червем, выбрался из кузова.

Не обязательно было смотреть на бархан в упор, чтобы понять: олгой-хорхой оседлал его верхушку.