– Какая разница? Ты ведь пыталась. Записи с камер вышли очень удачные.
Даше захотелось кричать. Камеры. Долбаные скрытые камеры в каждой комнате. Сестра ими так хвасталась год назад…
– Значит, и тебя сняли. Я им все выложу, у меня есть договор с вашими реквизитами, доказательства!
– А, договор, – закивала женщина. – Этот?
В ее пальцах на миг промелькнул сложенный белый квадрат, промелькнул, чтобы стать горкой мелких клочков, а потом снова потеряться в ладонях.
Даша не смогла найти в себе силы удивиться.
– И, скорее всего, на записи останется только одна сумасшедшая, которая душит детей и кричит сама на себя.
Даша опустилась прямо на ковер. Стянула жаркую куртку.
Небо за окном потихоньку светлело.
– За убийство ребенка могут дать до двадцати лет… или даже пожизненный срок. Заведомо беспомощное создание, как-никак… А может, заменят на принудительное лечение. Говорят, от уколов галоперидола мышцы так скручивает, что потом без санитаров не разогнуться, – нечисть размышляла вслух, словно бы ни к кому и не обращаясь.
Дашу опять замутило.
– Кошмар, одним словом. Но… Можно кое-что исправить. Изменить, так сказать, ход событий.
Медленно-медленно приоткрыть один глаз.
– Например, можно заключить новый договор. О изъятии некой Дарьи Левко… И своевременной замены на ее точную копию.
– А что – там? – прохрипела Даша. – Куда после изъятия?
– Там, по крайней мере, не тюрьма и не больница. Подпиши – увидишь.
Даша оглянулась на кроватку с застывшим тельцем. Посмотрела на свежеотпечатанные листы в бледных длинных руках. Внутри уже не было ни злости, ни паники. Одна только глухая усталость.
– Мне… мне понадобится ручка.