– Вот-вот, запомни.

* * *

После ухода Куртиса Бич снова целиком переключился на игру. Он был доволен, что остальные пленники решили попробовать выбраться из здания через крышу. Тем временем события на доске развивались намного удачнее, чем можно было рассчитывать. Перед ним и в самом деле замаячил шанс победить Измаила: сейчас уже не было необходимости объяснять всем, что ставкой в игре был единственный счастливый билет на выход из Решетки.

И он. Боб Бич, рассчитывал его вытянуть.

– Слон бьет ладью.

* * *

Сидевшему на балконе Марти Бирнбауму становилось все хуже. Никто ему не сочувствовал, и это только ухудшало и без того тяжелое состояние. Рэй Ричардсон буквально осыпал его, своего главного партнера, саркастическими и оскорбительными замечаниями. Теперь и Джоан, и Элен принялись язвить по его адресу. Марти уже достаточно притерпелся к едкой лексике Ричардсона. Но выслушивать упреки сразу от двух женщин было уже выше его сил. Наконец, решив, что с него хватит, он поднялся и сказал, что ему надо отлить.

Ричардсон мотнул головой:

– Можешь не спешить возвращаться. Терпеть не могу пьяниц.

– Я не пьяница, – объявил, оскорбившись, Бирнбаум. – Просто слегка отравился. Я-то завтра протрезвею, а вот ты навсегда останешься полным дерьмом.

Испытав удовлетворение от сказанного, он развернулся на каблуках и двинулся по коридору, не обращая внимания на издевательский смех Ричардсона.

– Завтра скорее всего ты будешь уже мертв. Но все-таки, если случайно выживешь и протрезвеешь, считай, что уволен, алкаш вонючий. Мне давно пора было это сделать.

Бирнбаум спрашивал себя, почему он так безропотно сносил оскорбления людей, подобных Ричардсону. Кожа у него была толстая, как у носорога. Сейчас ему жутко захотелось заставить Ричардсона пожалеть о своих словах. Да, именно так. Он должен показать им всем, что не только Митч подходит на роль героя. Он один поднимется на хоры, а оттуда на крышу. Здорово же они удивятся, встретив его наверху. И уж не позволят себе больше смеяться над ним. Кроме того, ему надо было подышать свежим воздухом – голова была словно набита ватой. Как это похоже на Ричардсона – обвинять кого угодно в собственных промахах, только не себя. Зная его деспотический характер, люди подчас опасались сказать ему правду, когда не успевали закончить работу к сроку или что-то у них не получалось. Сам Ричардсон стал жертвой собственной ницшеанской сверхволи, которая подавляла окружавших его людей.

Бирнбаум вошел в аппаратную и заглянул в открытую шахту стояка. Подъем выглядел не слишком крутым – каких-то четыре этажа до верхней галереи, а дальше по аварийной лестнице до эстакады. Из шахты дул прохладный ветерок, и Бирнбаум глубоко вдохнул свежий воздух. Голова слегка прочистилась, и он сразу почувствовал себя получше.