Только сейчас дети поняли, до чего у них отлегло от сердца.

— Да не трусьте вы! Гуляйте себе спокойно, а уж по темноте выйдете к дороге и ждите. Или идите себе по дороге, прямо в деревню; я никуда не денусь, догоню.

И Маралов опять улыбнулся хорошей, ясной улыбкой.

— Да возьмите поесть, я сам не знаю, когда двинусь.

Через полчаса дети уже шли по дороге, миновав мокрющий луг и держась вдоль каменистого русла — оно же проезжая часть. Скажем честно — особенного желания еще побегать по лесу, особенно с тяжелыми рюкзаками, дети не испытывали. И выйдя к давешней избушке, опять стали лагерем — развели огонь, попили чаю, и Павел прилег отдохнуть, спал почти до темноты.

Солнце заваливалось за лес и за горы, ползли вечерние тени в распадки, река забормотала глуше, и грусть заползала в души детей.

До чего удивительно действуют на человека кроны деревьев… особенно когда они вроде наименее красивы, когда видны в основном абрисы силуэтов — на фоне закатного неба. Ну, пусть и не закатного — но вечернего, темнеющего. И чем больше вечереет, «вечернее» силуэты деревьев, чем более небо можно назвать гаснущим, тускнеющим, чем более «вечернее» состояние всей природы — тем сильнее впечатление.

Конечно же, можно предположить, почему. Мы — потомки существ слабых, не агрессивных и не опасных для других видов. Мы до сих пор реагируем на вечер, потому что кончается «наше» время. Наши глаза не приспособлены для наступающей темноты. А из берлог выходят те, чьи глаза как раз прекрасно приспособлены для ночных охот.

Наверное, там же и корни нашего влечения к кронам деревьев. И вообще интерес к деревьям — особенно большим, надежным…

Ира чувствовала, что это приключение для нее навсегда будет связано с силуэтом тополя на фоне вечернего неба, — бирюзового, с розовыми разводами. Этот силуэт навсегда станет символом того, что произошло с ней в августе этого года. Больше, чем ревущая река, на которой можно кататься, и шум порогов в темноте. Больше, чем нависшие холмы. Такой же символ, как сосна на их даче, как огромный дуб после поездки в Ленинград. Этот год провалится в прошлое, и всякий раз, вспоминая Малую Речку, и события, и людей, она мысленно увидит этот тополь.

Но грусть детей, увы, была вызвана не только красотами вечернего леса. В лесу было… ну, страшно, может быть, в полном смысле слова и не страшно… Но жутко было, неприятно.

Одно дело — наблюдать из деревни по-вечернему темный лес. Другое дело — в этом лесу находиться. И даже провести ночь в глухой тайге, на лосином выгоне и в двух шагах от любопытного медведя — совсем не то, что одним идти по лесу. Каждый выворотень, каждый пень превратился в грозную опасность. Бормочет река или кто-то мягко ступает в кустах? Дети готовы были лечь спать в избушке, а утром идти самим в Малую Речку… Но куда же он пропал, Маралов?!