Мелькание перед глазами прекратилось, и все вокруг застыло. Увядший папоротник и чучело лиса под стеклянным колпаком по сторонам от медных часов на каминной полке. Табачный дым слоился в воздухе. У противоположной стены комнаты седой мужчина в темно-синем, когда-то элегантном смокинге стоял лицом к окну. В одной руке у него сигара, в другой – бокал, наполовину заполненный янтарной жидкостью. За окном темно. Я понял, что мне знакомо имя этого человека. Стрелки медных часов показывали одиннадцать сорок.

Человек у окна ждал меня – он готовился заговорить. Я догадался об этом по напряженности его позы и театральности показной, даже неестественной, печали, видной в очертаниях его сутулой спины. Мои тошнота и боль сменились нетерпеливым раздражением: ну вот, я здесь, что ему от меня надо? Мужчина у окна поднес к губам бокал. Отпил. Плечи его опустились. Он заговорил.

– Ты опять здесь, но мне плевать, что с тобой будет. Все разваливается на части. Центр не в силах держаться. Ты знаешь, чьи это слова?

– Уильям Батлер Иейтс, – сказал я. – К черту его и тебя тоже, Говард!

– В золотом кубке появился изъян – невидимая трещина. Отовсюду я слышу канонаду.

– Что ты пытаешься мне сказать?

– Когда был сотворен твой отец, я решил развлечь себя тем, что лишил его рассудка. Он должен был стать орудием нашего уничтожения. К тому же, поскольку ты после нескольких попыток все-таки нашел меня, возможно, ты сам же его и уничтожишь. Финал игры больше мне не интересен.

Я обозвал его безнравственным и злым стариком – это главное, что я в нем понял. Он тихо рассмеялся.

– Мы вылетели из трещины золотой чаши. Нас украли из тела на поле боя. Мы – дым из пушечного жерла. Я лишил рассудка своего сына, чтобы ускорить наш конец. Их вера в нас умерла. Все повторяется снова и снова, однако каждый раз это значит все меньше.