Патрис Бохарт появился вслед за Деннисом, расстегнул куртку и снял с пояса фонарь.

— А ну-ка, посмотрим, что там у нас!

Мощный световой поток разогнал темноту, световое пятно методично обшарило стены, пол, невысокий потолок, скользнуло в дальний конец пещеры, туда, где она делала поворот, образуя хвостик запятой.

— Ничего, — разочарованно сказал Бохарт и, пригнувшись, нырнул в пещеру.

Мы вошли вслед за ним. В пещере можно было стоять в полный рост, едва не касаясь головой потолка. Было в ней холодно и как-то неуютно.

— Ничего, — повторил Бохарт, тщательно высвечивая все вокруг. — Никаких сокровищ древних королей. И королей тоже нет.

Он двинулся дальше, к повороту, поводя фонарем из стороны в сторону. Стан, Рональд и Деннис бродили, обшаривая углы, неподалеку от входа, там, куда доставал утренний свет, а я пошел вместе с Бохартом.

— Рон, проверь еще раз ультраскопом, — обернувшись, сказал дубль-офицер. — Чтобы сомнений не оставалось.

За поворотом пещера сузилась и вскоре окончилась клинообразным тупиком — точь-в-точь как хвостик запятой. И это было все.

— Финиш, господин Грег, — вздохнул Бохарт. — Будем искать другие варианты. Два уже есть: возня с Ковачем и летуны-невидимки. Придумаем и еще что-нибудь, не в первый раз.

Он повернулся и направил луч фонаря к выходу, а я продолжал смотреть в темноту тупика. И что-то мне там померещилось… Будто бы мелькнул там какой-то отблеск… Даже два: золотистый — и багровый.

Еще ничего не успев подумать, я невольно шагнул к этим уже пропавшим отблескам, шагнул, хотя вовсе не собирался этого делать…

Сзади раздался оклик Патриса Бохарта:

— Куда вы, господин…

Все звуки оборвались, словно обрезанные ножом. Я так и не успел сделать второй шаг…

30 СЕРЕБРИСТЫЙ ЛЕБЕДЬ. МЕТАМОРФОЗЫ

30

СЕРЕБРИСТЫЙ ЛЕБЕДЬ. МЕТАМОРФОЗЫ

Кружилась голова, веки были тяжелыми и никак не хотели подниматься. В памяти суетились обрывки каких-то воспоминаний, мелькали полустертые образы, которым ничего не соответствовало в реальности («А где она, реальность?» — задал вопрос кто-то внутри, из глубинных закоулков), и казалось, что чья-то невидимая рука разрывает и разбрасывает по ветру клочки картин, до сей поры аккуратно, чинно и в строгой последовательности развешанных на белых стенах огромного зала. Ветер, налетая порывами, разносил клочки по беспредельному пустому пространству («В пустоте не может быть пространства», — слабым отзвуком донеслось из глубин) и они, осыпаясь тусклым, но все-таки разноцветным дождем, собирались лужицами, сливались, медленно перетекали друг в друга и растворялись в пустоте. («Это не те образы», — приглушенно кричали издалека, из-за пределов пустоты («А разве у пустоты есть пределы?»), кричали отчаянно и безнадежно). И вновь сыпался, сыпался, сыпался бесконечный дождь, дождь образов, дождеобразы, образодождь… в беспредельной пустоте, в беспредельности пустоты, в пустой беспредельности, в беспретоте… в пустодельности… В беспре…