Все — обман, все — иллюзия, видимость, кажимость, все — тысячекратно меняющиеся, застывающие и вновь меняющиеся лики пустоты. Под одной иллюзией скрывается другая, под другой — третья, четвертая, пятая… и так до бесконечности, до беспредельности… пустодельности… Недолговечны раскрашенные маски пустоты («Наверх! Наверх!» — взывали из водоворотов иллюзий), и вот — проливаются они тусклым дождем, обнажая пустоту, единственную реальность, неустанно играющую в воплощение, которое обязательно преображается в свою противоположность — развоплощение…
И вновь, подхваченные вихрем, метались образы — ничего не значащие отпечатки единой основы, зовущейся пустотой, беспретотой… На миг отражались в чем-то… отражали что-то… («Не те! Не те!..») Метались, растекались, проливались непрерывным дождем…
Иногда на мгновение проступало полузнакомое, вызывая нечто, подобное трепету — в ответ…
Тонкая длинноногая девушка в светлом платье на вершине невысокого холма, зеленую голову которого делит узкий пробор тропинки. Девушка среди скошенной и расстеленной сушиться на солнце травы — похожа на старшую дочь… Потом, через несколько лет, она уедет в Штутгарт, выйдет там замуж и перестанет придумывать сказки для Грустного Малыша…
Крепкий кривоногий мужчина, заросший черной бородой — приятель Билл, непревзойденный мустангер. Ему суждено умереть ночью, верхом на коне; стрела попадет ему прямо в сердце…
Долина, поросшая золотистыми цветами — золотистое море до самого горизонта. В воздухе величаво кружат большие желтогрудые птицы, образуя несколько медленно вращающихся колец. Это эдемские орлы вершат прощальный ритуал перед отлетом в Новый Египет — наступает пора брачных боев. А долину укроет снег, и погаснут золотистые огни цветов…
Черный храм с черными куполами у спокойной вечерней реки — дрожат свечи. Там говорят с Творцом — но с другим, с совершенно другим…
Платок до бровей, печаль-тоска на душе, босиком по осенней раскисшей дороге, по холодной жиже, от селения к селению. В руках посох и узелок с куском хлеба… Печаль-тоска на душе… «Люди добрые, помогите…» Имя мое — Мария, путь мой — в никуда… Так вот чье это тело, так вот кто я — Мария…
(«Нет! Нет!» — прорвалось из глубин).
Я — Мария?
(«Нет! Опомнись! Очнись! Очнись, Лео!»)
О Боже! Дрогнула пустота, иссяк образодождь, почернели и рассыпались пеплом последние клочки — и исчезла беспредельность, уступив место темноте. Вернулось ощущение собственного тела. Вернулось ощущение собственного «я», только что томившегося взаперти в лабиринтах подсознания.
С век моих словно свалились тяжелые камни и я наконец смог открыть глаза.