Кухня представляла собой высокое помещение со сводчатым потолком. Через огромные окна внутрь попадал дневной свет; они располагались так высоко, что могли открываться только с помощью длинных жердей. На стенах висели полки, плотно уставленные пестрыми, покрытыми лаком банками для пряностей и разных добавок для выпечки, кухонными принадлежностями, посудой для слуг и всяческой мелочью. В середине помещения находился мощный стол длиной почти пять метров, на толстой деревянной столешнице которого стояли приготовленные блюда.

Обычно здесь с утра до вечера работали несколько женщин — поварихи и их помощницы, — кроме того, в кухне всегда было полно служанок, которые собирались здесь, прежде чем пойти трудиться в другие помещения.

Но сегодня в кухне, как, впрочем, и во всем доме, не было никого, кроме Адриана. Куда ни посмотри, по какому коридору ни пройдись — не было видно ни души.

Два дня назад большая часть слуг покинула дом. Деревня по ту сторону виноградников словно вымерла. Никто не заботился о восстановлении разрушенных хижин. На самом деле нашествие саранчи причинило гораздо больший вред, чем разрушение нескольких кровель, — оно сделало суеверие туземцев таким безумным, что этого не мог понять даже Адриан, уважительно относившийся к культуре санов. Все легенды этой долины, существующие со времен Селкирка, все жуткие истории и темные слухи снова передавались из уст в уста. Уже несколько часов спустя после нашествия саранчи не осталось никого, кто бы сомневался в правдивости этих историй. Большинство санов всегда в них верили, но теперь все знали наверняка: долина Каскаденов проклята, и каждому, кто останется в доме, была уготована страшная участь.

Слуги уходили толпами, некоторые пошли в Виндхук, другие отправились на юг, где в Людерице и других городах колонистов можно было найти работу. С Каскаденами остался только Йоханнес, тихий швейцар, никогда не говоривший ничего лишнего, Йоханнес, который, несмотря на цвет кожи, казался таким же европейцем, как и любой немецкий эмигрант. В настоящий момент он был с родителями Адриана и обеими девочками в церкви поместья, где капеллан из Виндхука читал проповедь.

Адриан не захотел участвовать в этом. Мадлен давно уже оставила попытки приобщить его к церковным обрядам. Почему его вдруг потянуло в кухню и захотелось сжечь документ Селкирка, он и сам не мог понять. Вероятно, из-за возникшего у него ощущения, что так он не позволит дыму от горящих записок Селкирка распространиться по тем местам дома, которые были ему особенно дороги. Он не хотел, чтобы тень Селкирка — пусть в данном случае это был всего лишь дым его воспоминаний — снова бродила по дому. Мысль о том, что девочки могут вдыхать запах его горящих слов, была Адриану неприятна.