Когда Хунсаг ей доверится, она все чаще будет делить с ним кров и стол.

Когда поймет, что по какой-то неведомой причине его семя не хочет пускать корни в ней. То есть окажется, что Лада не может иметь детей.

Когда приведут новых жен, на которых уже она сама будет смотреть лютым зверем.

Когда время незаметно обгложет ее прежнюю, ту Ладу, какой она сюда пришла, смешливую и юную; когда загрубеют ее руки и ступни, станет жестким взгляд и твердым рот, а солнечные зайчики навсегда покинут ее глаза; когда она заматереет, станет шире в кости, потеряет добрую половину волос, хрустальный звон голоса, мягкость кожи и надежду постичь своего мужчину.

Впрочем, осколки надежды, наверное, все же останутся и будут больно ранить. Не они ли заставят Ладу, грубую хмурую крестьянку с обветренным лицом, вплетать шелковую ленту в потускневшие косы? Зеркал в ее доме нет, но иногда по ночам она зажигает свечи и любуется своим отражением в темном оконном стекле. Там Лада по-прежнему почти красива и почти молода, а если так, то у нее есть главное — будущее. И оно — как залитый солнцем луг, по которому можно бежать и бежать, пока не онемеют ноги и не застрянет в горле дыхание, пока тебя не подхватит ласково, как расшалившегося малыша, тот, кто ждет там, где луг наконец заканчивается…

Лада переходила от одного охваченного огнем дома к другому. Внешне женщина выглядела даже не просто спокойной, а как бы погруженной в особенное тонкое состояние, когда то, что происходит снаружи, становится неважным. Оранжевый огонь красиво подсвечивал ее лицо. Она выглядела моложе и свежее, распущенные волосы шелковой волной лежали на плечах. Сейчас Лада была похожа на средневековую ведьму — вернее, на романтизированное представление об оной.

Казалось, ее не пугает близость пламени. Вокруг рушился мир — тот мир, в котором она жила двадцать лет. Огонь жадно пожирал крыльцо дома, который женщина привыкла считать своим. Мимо пробежал человек, лицо которого было черным от сажи, одежда на нем горела. Дома рассыпались, как замки из кубиков. Крики ужаса, истерические рыдания, вой, визг — все слилось в дьявольскую какофонию, как будто сама преисподняя решила устроить жуткий концерт.

Ладу мало занимал апокалипсис. Она давно поняла, что все на свете циклично, все умирает, чтобы родиться вновь: солнце встает, чтобы через несколько часов скрыться за верхушками елей, гусеница любовно пеленает свое тело в кокон, чтобы выпорхнуть легкокрылым мотыльком. «Любой предмет содержит в себе собственную противоположность, — однажды объяснил ей Хунсаг. — Если глубже копнуть ненависть, с удивлением обнаружишь начинку из свежайшей чистой любви. Сама жизнь уже содержит в себе смерть. Omnis determinatio est negatio. Всякое определение есть отрицание. Поэтому не надо бояться любого окончания, ибо за ним следует длинный путь бесконечных повторений».