За дверью стоял парнишка лет семнадцати в простенькой изрядно поношенной джинсе и стоптанных кроссовках. Русоголовый, высоколобый, вихрастый, похожий на встрёпанного воробья, с распахнутыми пытливыми серыми глазами, излучавшими столько света, что хватило бы на противовес целой армии тьмы, с глазами, полными волнения, надежды, и…

Ожидания чуда. Да, именно так. Он смотрел на меня, как когда-то люди смотрели на Равви. Не все, но те, кто верил, надеялся и ждал. Что-то ёкнуло и сжалось в груди. Я вдруг подумал, что, наверно, Сашка был бы именно таким в свои не наставшие семнадцать, конечно, он был бы похож на этого славного паренька, а вовсе не на Иуду-Симона, как мне казалось раньше! Тотчас за этой дурацкой мыслью пришла лёгкая злость на себя и немного на него, хотя парень-то был никак не виноват в моей погоне за призрачным фантомом. После этого осознания злость сменилась раскаянием, и я уже был готов просить у него прощения, если б сумел объяснить, за что. И пока я перетирал всё это в себе, он срывающимся от волнения голосом произнёс:

– Здравствуйте.

– Привет.

– Я слышал Вас в храме.

– Ну и что?

Он сделал паузу, точно собирался с духом, а потом выпалил горячим шёпотом:

– Возьмите меня в ученики!

Я шагнул к нему, с заколотившимся сердцем, как тоскующий эмигрант, неожиданно повстречавший земляка с соседней улицы. Но тут же взял себя в руки, спрятал минутную слабость за горьким сарказмом:

– Откуда ты взялся, малыш? Марш домой, к родителям!

– Я давно оставил дом и родителей! Я только выгляжу молодо, на самом деле мне восемнадцать, учусь в семинарии. Учился… – Он потупил взгляд.

– И чем тебе семинария не угодила?

– Мне не нужно ремесло. Мне нужна истина.

Неожиданно потянуло сквозняком, словно распахнулась дверь. И мне стало страшно и тоскливо. Не за себя – за него и за миллионы таких же глупых мальчишек и девчонок. За светлый солнечный мир, что может в одночасье исчезнуть, сгореть без следа…

Ты думаешь, что истина – это величайшее благо, а это – тяжёлый страшный крест.

– Я не боюсь.

– «Не боюсь!» – передразнил я, раздражаясь от его слепой мальчишеской самоотверженности. – Он не боится… Конечно, ты не боишься, потому что даже не представляешь, чего следует бояться… И лучше, чтобы никогда не узнал…

Я заставил себя замолчать, хоть мне и хотелось выговориться, как никогда. Этот паренёк был слишком юн и слаб, чтобы я мог вывалить груз космического знания на его плечи. Да и зачем? Чем он поможет мне? Страхом? Отчаянием? Осознанием собственного бессилия перед гримасой вселенского зла?

– Слушай, – оборвал я его и себя, – поболтаем в другой раз, мне ужасно некогда, честное слово. Давай договоримся для твоего же блага: мы друг друга не видели. О кей?