— Сам доедешь! — огрызнулась она и тут же пожалела.

Никогда в жизни она так не разговаривала с отцом. Но что еще хуже — отец не обратил внимания на ее вспышку. А если и обратил, то не придал ей никакого значения.

— Я допустил оплошность, приехав сюда самостоятельно, — произнес Куза как ни в чем не бывало. — Просто не мог дождаться, пока ты придешь за мной. Нужно быть осторожней. Немцы не должны знать о моем выздоровлении. А то приставят ко мне дополнительную стражу. Так что вези меня.

Магда нехотя подчинилась. Но в этот раз с радостью покинула его у ворот крепости и пошла обратно.

Матей Стефанеску был страшно зол. Ярость кипела в его груди, как расплавленный вар. И он совершенно не мог понять причины. Недовольный и напряженный, сидел он в своем маленьком домике, расположенном в южном конце деревни. На столе перед ним стояла чашка чая и лежал каравай хлеба. Матей размышлял о разных вещах, и ярость постепенно разгоралась все больше.

Он думал об Александру и его сыновьях. Как несправедливо, что они всю жизнь работают в замке и получают золото, а он вынужден гонять отару овец вверх-вниз по перевалу, пока скотина не вырастет, чтобы ее можно было продать или обменять на необходимые вещи. Он никогда прежде не завидовал Александру, но сегодня утром не давала покоя мысль, что именно Александру с сыновьями — причина всех его бед.

Матей думал о своих сыновьях. Они нужны ему здесь. В свои сорок семь он был уже совершенно седым, к тому же побаливали суставы. Но где они, его сыновья? Они бросили мать с отцом и уехали в Бухарест два года назад искать счастья, вместо того чтобы помогать родителям на старости лет. И с тех пор от них ни слуху ни духу! Работай в замке не Александру, а он, его сыновья были бы с ним, а в Бухарест умотали бы сыновья Александру.

Гнусный мир, и с каждым годом он все гнусней. Даже жена перестала о нем заботиться. Валяется в постели. Нет чтобы приготовить завтрак. Раньше Иванна всегда хорошо кормила его перед уходом. А сегодня даже не встала, хоть и не больна. Буркнула: «Сам приготовишь!» И пришлось самому заваривать чай, который нетронутый стыл на столе. Матей отрезал толстый ломоть хлеба. Но, едва надкусив, выплюнул.

Черствый!

Матей грохнул кулаком по столу. Терпение его истощилось. С ножом в руке он прошел в спальню и склонился над кроватью. Под одеялом выступали пышные формы жены.

— Хлеб черствый, — сказал он.

— Ну так пойди и испеки себе свежий, — раздался из-под одеяла приглушенный голос супруги.

— Ты паршивая жена! — злобно выпалил он, сжимая рукоять ножа в потной ладони.