— Лиля, я должен тебе сказать, — начал он, взяв с полки пластинку, — …что я не испытываю к тебе никаких особых чувств…
Фа-минорная баллада Шопена. Он мог бы расстрелять меня в упор и под другую музыку.
— …я вижу в тебе только знакомую, — продолжал он, наливая в чашки густой кофе, — наверное, я сделал ошибку, сразу не сказав тебе это…
Музыка, дышащая весной, сиреневой грустью, отчаянием, приносила новую боль. Эта музыка врывалась в душу, словно в опустевший дом, напрасно ища ушедших. Мелодия рождалась и исчезала, маня, словно лунный свет, пока наконец не утонула в темных глубинах неподвижности…
Убивать можно разными способами.
— …и если ты не сможешь изменить свое отношение ко мне, нам надо расстаться как можно скорее!
Как я не подумала об этом сразу! Конечно же, его ждет в Англии Она!
— Да, я понимаю… — с облегчением произнесла я, — ты влюблен в нее…
— Да… — ответил он, неожиданно густо краснея.
— Она живет… в Англии?
Дэвид отрицательно покачал головой, отхлебнул кофе, закурил.
— Она живет здесь, в Воронеже… — исподлобья взглянув на меня, сказал он.
В считанные доли секунды через меня прошло глиссандо чувств: обида, неприязнь, зависть, ревность, отчаяние, отчуждение, презрение, великодушие, смирение — и все это завершилось великолепным аккордом смеха! Я смеялась гомерическим смехом над собственными гомерическими страстями, в особенности над рудиментарным, доисторическим чувством, которое именовалось в Библии ревностью.
Дэвид Бэст с обидой посмотрел на меня. Он ничего не понял.
И когда я ушла, он вымыл чашки и снова уселся за шахматы: партия была очень интересной.
22
Отдав еще несколько своих стихотворений в газету «Факел», Лилиан настроилась на долгое, терпеливое ожидание. Но ответ пришел уже через неделю: Кривошеее просил ее зайти.
Лихорадочно перебирая в уме всевозможные варианты предстоящего разговора, Лилиан сидела в приемной редакции на жестком канцелярском диване. Зеленые вылинявшие обои, толстая секретарша, безучастно стучавшая на машинке… Дверь в кабинет Кривошеева была приоткрыта.