«Не могу я идти, — подумала Лейн. — Не могу я сидеть перед ним. Ни одного часу, ни одной секунды. Я сойду с ума.

Не пойду».

Она почувствовала облегчение.

Развернувшись, она легла вниз лицом. Матрас надавил на синяки на ее теле, но было уже не очень больно.

Боль на груди напомнила Лейн, как она вчера расстегнула блузку для Райли. Ее бросило в жар. Тогда она совершенно не была смущена, а сейчас она едва могла поверить, что демонстрировала себя ему. Прямо на улице, при свете дня. Такое впечатление, будто это сделал кто-то другой. Совсем другая Лейн.

Другая Лейн, которая шла к дому Крамера с револьвером за поясом юбки.

«Должно быть, я сошла с ума.

Что, если бы Крамер оказался дома? Что, если бы мы действительно убили его? Но этого же не случилось», — успокаивала она себя.

Теперь ее груди начали болеть, поэтому она повернулась на бок, отбросила в сторону одеяло и села на край кровати. На ней была теплая трикотажная ночная рубашка вместо ночной тонкой, на тот случай, если мама или папа увидят ее без халата. Тонкие ночные рубашки были либо с большим вырезом, либо прозрачные, либо и то, и другое вместе. Они не могли спрятать ее синяков. Теплая ночная рубашка с закрытой шеей скрывала все. Правда, не в данный момент. За ночь рубашка сбилась и поднялась до самых бедер.

Лейн глянула на закрытую дверь, затем осмотрела себя. Вверху на ногах еще были видны синяки, но некоторые места, которые прежде выглядели, словно растертые докрасна, теперь смотрелись получше. Она подняла ткань, прижав ее рукой к животу и наклонилась вперед. Там, внизу все тоже шло на поправку. Она приподняла рубашку над грудями. Синяки на них уже не были такими темными. Из багровых они стали зеленовато — желтыми.

«Еще несколько дней, — подумала Лейн, — и я стану совсем, как новенькая.

Снаружи.

Может, в следующий раз он не будет меня бить.

Следующего раза не будет!»

Она опустила свою ночную рубашку до пояса, поднялась, чтобы опустить ее вниз, затем села снова и расправила на коленях ткань.

«Должен же быть из этого какой-то выход», — сказала она себе.

Да, убить его.

Вчера она смогла бы сделать это. Или, во всяком случае, содействовала этому.

Но теперь она по — иному относилась к идее убийства Крамера. Она чувствовала, что оно ляжет черным пятном на всю ее жизнь, и ей никогда не смыть его.

«Я не могу убить его. Я не могу донести на него. Я не могу позволить ему пользоваться мною снова.