Нетрудно сообразить, что война обошла нас обоих стороной. Мы были слишком юны, чтобы принять в ней участие, и пока мир сражался, наживали капитал. А когда мир стал зализывать раны и искать новые пути развития, мы уже уверенно стояли на ногах и оказались на гребне волны. Торгашеский подход? Нет. Просто, когда война началась, мы были мальчиками и стали чуть старше мальчиков, когда она закончилась.

Однако сейчас, восемь лет спустя…

Мы были, или воспринимали себя, созданиями сложными в достаточно безыскусном обществе, а такие люди всегда составляют незначительную его часть; и это еще больше притягивало нас друг к другу. Но даже с учетом всего вышесказанного, мы составляли странную компанию. По крайней мере, внешне, на поверхности. О, не сомневаюсь, наши характеры, побуждения и амбиции были схожи, но физически мы были диаметрально противоположны. Дэвид — смуглый, интересный, хорошо сложенный, я — коренастый, рыжеватый и почти мертвенно-бледный. Больным я не был, но рядом с Дэвидом Паркером выглядел именно так!

Итак, тем днем, когда первый ни с чем вроде бы не связанный фрагмент явил себя, а именно, в сентябрьскую пятницу 53-го года — всего за несколько дней до Воздвижения, иногда называемого в той местности праздником Креста Господня, а иногда и гораздо более древним названием — мы встретились в баре, возвышающемся над морем на старом мысу Хартлипул. Во время своих встреч мы обычно старались не говорить о делах, но иногда реальность почти насильно вторгалась в течение беседы. Это был как раз такой случай.

Я не заметил Джеки Фостера, стоящего у входа в бар, однако он уж точно разглядел меня. Фостер был бригадиром, в подчинении у которого находился небольшой парк грузовиков для сбора выброшенного морем угля, совладельцем которого был я. В это время он должен был заниматься своим делом и уж никак не околачиваться в баре. Видимо, он счел разумным подойти и объяснить свое присутствие здесь, на тот случай, если я все же заметил его. И он сделал это с помощью одного-единственного слова.

— Келп? — с недоумением переспросил Дэвид.

Я посчитал своим долгом дать ему объяснения.

— Морская водоросль, — сказал я. — Во время сильного прилива ее толстыми слоями выбрасывает на берег. Но, — я перевел взгляд на Фостера, — мне не приходилось слышать, чтобы это мешало собирать уголь.

Неловко переминаясь с ноги на ногу, Фостер снял кепку и почесал голову.

— Ох, так плохо бывает редко, но раз или два случалось прежде. Она налипает к колесам грузовиков, и они проскальзывают. Чертовски буксуют! И воняет, словно смерть. Покрывает весь берег не меньше фута толщиной отсюда до Сандерленда!