Ван Хелсинг ничем себя не выдал. Он только нашел мою руку и крепко с>$ал ее. Затем с легким кивком сказал:

— Рассказывайте дальше.

Ренфилд продолжал:

— Он подошел к окну в тумане, как я это часто видел и прежде; но на этот раз он был не духом, а человеком, и глаза его сверкали, словно он сердился. Я видел, как его красный рот злобно ухмылялся; острые белые зубы блестели при свете луны, когда он оглянулся на заросли деревьев, за которыми лаяли собаки. Поначалу я не хотел звать его, хотя знал, что ему хотелось войти ко лше, как и всегда. Тогда он соблазнил меня, пообещав множество вещей — не на словах только, но их создавая.

Его прервал профессор:

— Каким образом?

— Заставляя: их возникать точно так же, как он создавал мух при свете солнца. Громадные, жирные мухи с крыльями, которые блистали сапфирами и сталью; а ночью — громадные бабочки с черепами и скрещенными костями на спинах.

Ван Хелсинг кивнул и пробормотал, обращаясь ко мне:

— Aclierontia atropos — так называется бабочка «мертвая голова».

Больной продолжал, говорить без остановки:

— Он начал шептать: крысы, крысы, крысы. Появились сотни, тысячи, миллионы крыс, все живые; и собаки, уничтожавшие, их, и кошки. Все живые, с красной кровью, многолетней красной кровью; не простые, обыкновенные мухи... Я засмеялся над ним, потому что мне хотелось посмотреть, что он в состоянии сделать. Тогда завыли собаки за темными деревьями в его доме. Он подозвал меня к окну. Я встал и подошел, а он поднял руки и, казалось, призывал кого-то, не произнося ни единого звука. Темная масса насела на траву, появившись, словно огненное пламя; и когда он движением рук раздвинул туман вправо и влево, я увидел, что тут кишмя кишели тысячи крыс с такими же огненными красными глазами, и они все замерли: и мне казалось, что он говорит: «Все эти жизни я подарю тебе, и еще больше, на множество веков, если ты на коленях поклонишься мне». Красное облако цвета крови спустилось на мои глаза, и, прежде чем я сообразил, что делаю, я открыл окно и сказал ему: «Войдите, господин и учитель». Крысы исчезли, а он проскользнул в комнату сквозь окно, хотя я приоткрыл его всего лишь на дюйм,— подобно тому как луна проскальзывает сквозь малейшую щель,— и явился предо мной во всей своей красоте и величии.

Его голос делался все слабее, так что я снова смочил ему губы бренди, и он продолжал, но его память будто утомилась за это время, и, возобновляя рассказ, он шагнул далеко вперед. Я хотел остановить его, но Ван Хелсинг шепнул:

— Не мешайте, пусть продолжает. Не прерывайте его; он не может вернуться назад и, пожалуй, не сможет продолжить, если потеряет нить рассказа.