Солнце взошло и зашло. К счастью, это происходило в такое время, когда нас ничто не смущало, а случись это на станции, у-нас не было бы необходимого покоя и уединения. Миссис Харкер еще хуже поддалась гипнозу, чем сегодня утром. Боюсь, ее способность читать мысли графа исчезнет как раз тогда, когда мы в этом больше всего будем нуждаться. Мне кажется, начинает работать главным образом ее собственная фантазия. Раньше, находясь в трансе, она упоминала лишь о самых простых вещах. Если будет так продолжаться, это может сбить нас с правильного пути. Как бы я был счастлив думать, что власть графа над ней уменьшается по мере уменьшения ее способности знать о нем! Боюсь, однако, это не так. Когда она заговорила, слова ее звучали загадочно:
— Что-то выходит; оно проходит мимо меня, точно холодный ветер. Вдали слышатся какие-то глухие звуки — словно люди говорят на каких-то странных языках, сильный шум воды и вой волков.
Она замолчала, по телу ее вдруг пробежала дрожь, которая через несколько мгновений стала походить на паралитическую. Когда это прекратилось, она перестала отвечать даже на требовательные вопросы профессора. От транса очнулась очень утомленной, продрогшей и вялой, но ум ее был ясен. Она ничего не могла вспомнить из того, что говорила, и рассказ о происшедшем надолго поверг ее в молчаливое раздумье.
Мы близко от Галаца, потом мне некогда будет писать. Сегодня мы все нетерпеливо ждали восхода солнца. Зная, что с каждым днем становится все труднее усыплять миссис Харкер, Ван Хелсинг принялся за это гораздо раньше, чем обычно. Его усилия не производили никакого действия, и лишь за минуту до восхода солнца она заговорила. Профессор не терял драгоценного времени и осыпал ее вопросами, она так же быстро отвечала:
— Всюду мрак. Слышу шум воды и стук дерева о дерево. Где-то мычат коровы. Вот еще какой-то звук, очень странный, точно...
Она умолкла.
— Дальше, дальше! Говорите, я приказываю,— сказал Ван Хелсинг, волнуясь.
Взгляд его был полон отчаяния — восходящее солнце уже бросало свои розовые лучи на бледное лицо миссис Харкер. Она открыла глаза, и мы с удивлением услышали, как она произнесла самым беспечным тоном:
— Ах, профессор, зачем вы просите меня делать то, чего, вы сами знаете, я не могу? Я ничего не помню.
Потом, заметив наши удивленные лица, она встревожилась и, переводя свой взгляд с одного на другого, сказала:
— Что я говорила? Что я делала? Я ничего не помню, кроме того, что лежала тут в полусне и слышала, как вы мне говорили: «Дальше, дальше! Говорите, я приказываю!» И странно было мне слышать, как вы мне приказываете, точно я какое-то непослушное дитя!