Ошибка исключалась, и это меня беспокоило больше всего. Это явление тревожило меня не только потому, что противоречило законам природы, которые я основательно изучил, но и в силу невнятных ссылок на такое поведение земноводных обитателей в присутствии или непосредственной близости тварей, диковинно названных в прочитанных мной рукописях “существами”. Иными словами, поведение земноводных свидетельствовало об их особой чувствительности к присутствию того, кого автор манускрипта назвал “безумным арабом”, так как земноводные находились с ним в таких же первозданных отношениях, как и приспешники Морского Божества, и были известны под названием “Глубинных дхолей”. Короче говоря, автор предполагал, что земноводные становились необычайно активными и голосистыми в присутствии своих первозданных родичей, “будь они видимые или невидимые, для них это было безразлично, ибо они их чувствуют и подают голос”. Поэтому я слушал этот чудовищный хор со смешанными, тяжелыми чувствами: всю зиму у меня была определенная уверенность в необратимом улучшении психического здоровья кузена; теперь мне казалось, что его возвращение в прежнее состояние произошло очень быстро, причем без всякого сопротивления с его стороны. В самом деле, Амброз, казалось, с большим удовольствием слушал лягушачий концерт, и это обстоятельство мне сразу напомнило тревожный перезвон колокольчиков, связанный у меня в памяти с заклинанием в любопытных инструкциях Илии Биллингтона: “Он не должен беспокоить лягушек, в особенности жаб, в болоте между башней, и домом, ни летающих светляков, ни козодоев, чтобы не оставлять свои замки и запоры”.

Скрытый смысл такого заклинания не был очень приятным, что бы ни означал весь этот сумбур. Предупреждал ли он Амброза, что “что-то” невидимое стояло рядом или что какой-то чужак, непрошеный гость, находился неподалеку? Но таким непрошеным гостем, нарушителем спокойствия, мог быть только я!

Я отошел от окна, решительным шагом вышел из комнаты, спустился по лестнице и направился к тому месту, где стоял кузен со скрещенными на груди руками, откинув немного голову назад, выпятив вперед подбородок; в его глазах появился странный блеск. Я подошел к нему с твердым намерением прервать его наслаждение, но рядом с ним моя решимость улетучилась. Я молча стоял до тех пор, пока молчание не стало действовать мне на нервы, и я спросил его, нравится ли ему хор лягушачьих голосов, раздававшихся в разгаре вечера.