– Что, черт возьми, с тобой случилось за это время? – спрашивала Марла за завтраком.

– Я же не спрашиваю тебя о хозяине мужских вещей, оставшихся в доме, – отшучивался Донован, и Марле, как правило, этого всегда хватало. Но не ему.

Он хотел и не хотел вспоминать одновременно. С одной стороны была Сэнди и что-то теплое и светлое, как полуденное солнце в летний день, но с другой стороны всегда скрывалось нечто пугающее, мрачное, склизкое, словно ожившая ночь, протянувшая к зазевавшейся жертве наполненные ядом щупальца. И если первое заставляло улыбаться, то второе всегда рождало крик ужаса. Самым кошмарным для Донована было то, что чем сильнее он пытался вспомнить свои кошмарные сны, тем изворотливее они становились, ускользая от него. Он знал, что в прошлом что-то осталось, но вот только что?

– Может быть, виной всему женщина? – спрашивала Марла. – Ты всегда был таким ранимым, – затем на ее губах всегда появлялась улыбка, заставлявшая Донована хмуриться сильнее. – Нет? Не женщина? Кто тогда? – она поднималась с кровати, закуривала сигарету, молчала какое-то время, затем спрашивала о мужчинах.

Поначалу Донован возмущался, потом просто вяло возражал, и в итоге вообще перестал обращать внимание. «В конце концов сигарета Марлы закончится, и она снова ляжет спать, забыв об этом разговоре уже утром», – говорил он себе, следя за тем, как тлеет в темноте красный уголек ее «Мальборо».

Потом она засыпала. Он слушал ее дыхание, а сам лежал и пытался вспомнить. В комнате витал запах дыма, от постельного белья пахло стиральным порошком, а от Марлы – ночным кремом. Темнота подкрадывалась к кровати, окружала ее, скреблась где-то внизу, стояла в изголовье. Но страхи оставались в прошлом, за темной дверью, которую лучше не открывать. Донован знал это, каждый раз подбираясь к воспоминаниям достаточно близко, чтобы ухватить их за хвост. Засевший в голове чертенок забивался в угол, словно желая быть пойманным, но Донован отступал. Отступал так же часто, как чертенок памяти позволял ему загнать себя в угол. А уголек сигареты, зажатой между пальцев Марлы, все тлел и тлел где-то в ночи, возвращая старые привычки.

Донован даже не сразу понял это. Просто выбил из пачки сигарету, сунул в рот и прикурил. Вокруг по-прежнему была ночь, но страхи отступили. Страхи и воспоминания. Он больше не боролся с ними, он просто позволил им уйти, заполнив образовавшуюся пустоту чем-то другим, еще более старым, но от этого не менее понятным и спокойным. Утром, за завтраком, Марла увидела, что Донован снова начал курить, но лишь пожала плечами.