Два! — кто-то, чьими глазами я вижу все, пролетает над холодной заснеженной тайгой в поисках черного, окантованного серебром стяга…

Три! — вокруг меня простирается небольшой, но высокий, готический каменный город, в котором будто поселилась тьма. И крылья, крылья, крылья! Мелькающие, мельтешащие, трепещущие от озноба, не дающие покоя крылья тех, кто, как и тот, чьими глазами я смотрю за заснеженную землю, спустились вниз, сюда, где тьма и холод, где край земли. Вначале, конечно, мы оказались здесь просто из любопытства.

Четыре! — один из ангелов, постыдившись и убоявшись своего любопытства, а так же того, что видел, а видел он черный стяг Сатаны, упавший на землю, прикосновение к которому сообщало такие глубины мудрости, но не той, что давал бог, а иного рода, печальной и обреченной, резко взмыл в небо, но после, почти достигнув его, не удержался, терзаемый сомнениями и любопытством — и вновь ринулся вниз.

Пять! — сняв с черного стяга серебряную медаль я шепчу себе, будто завороженный: «Это — серебро! Серебро — не золото, это — серебро!» — и мою душу околдовывает блеск серебра, как чего-то высшего, даже большего, нежели золото.

Шесть! — «Серебро — холодно, а золото — горячо» — продолжаю шептать я сам себе, гладя бархат черного стяга, руками считывая с него все, что на нем написано меняющимся, будто пламень, оранжевыми буквами и знаками.

Семь! — я поглощаю эту информацию, словно видя в ней свою жизнь. Да и она кажется мне жизнью! Только другой, совсем не той, что я знал раньше! Темной стороной но все той же сути.

Восемь! — я страшусь того знания которое я получил. Мне стыдно, что я узнал то, что я узнал, но все равно, как шкода, лишь бы не быть виноватым одному — я делюсь этим с остальными.

Девять! — я будто обращаюсь к стоящим вокруг меня другим:

«Мы одержали великую победу!» — провозглашаю я под одобрительные возгласы остальных — «мы сбросили Сатану с неба, будь он проклят!»

Мои товарищи смотрят на меня, будто я — источник всех их чаяний и надежд — «Но братья!» — продолжаю я — «взгляните на себя! Ваши души очерствели в борьбе! И это — у тех, кто чудом выжил! А много ли нас осталось? Тринадцать генералов небесного воинства! Из двухсот! Двести полковников — из трех тысяч! Мы не щадили себя, и что теперь? Какая нам за то награда?»

Десять! Я просто не знал, что предусмотрел о нас бог. Не почести, не отдых, но врачевание его должно было коснуться наших душ, так, чтобы мы вновь стали тем, кем были до битвы — просто его сынами, простыми, но благословенными.

И что могло быть лучше?