Одиннадцать! Но мы ушли, так и не получив того, что нам было предназначено. Мы собирались врачевать себя сами, строя свой город, чей проект считали со стяга Дьявола.

Двенадцать! Я вижу себя, корпящим над свитком, быстро пишущим себе оправдание своих дел в надежде, что, может быть, спустя тысячи лет найду прощение. Но этот свиток, в итоге, как я ощущал, должен был стать мне приговором.

Тринадцать! В последний раз братьев я видел у креста, на котором висел распятый. Я просто проходил мимо, неся из Иерихона в Иерусалим свиток с неведомой многим до того книгой, которая мне очень нравилась. Я уже был не как ангел, и, увидев своих братьев, как видение, после был чрезвычайно изумлен и долго об этом вспоминал, впрочем, видение это, как и то, что я услышал, быстро забылось.

Мне помнится, что тогда братья, стоя рядом с крестом, и их было тринадцать, изумленно вопрошали друг друга: «Зачем?» — но их никто не видел и не слышал, хоть они и страдали чрезвычайно от виденного ими.

* * *

Я встал напротив окна и отвел штору, после чего открыл окно и, уже через него, именно, через низкое (от пола) окно вышел на балкон при кухне — навстречу бушующему лету, этой пропитанной влагой жаре и предвосхищению грозы.

Вдали грянул гром, и с балкона уже было видно, как далеко, у высотки на площади Трех Вокзалов уже бушевал ливень.

Но здесь, на балконе, там где я был, все еще жарило солнце, не давая покоя и передышки, побуждая жить, и, как мне тогда хотелось — жить не просто так, но на всю катушку, да и более того — с целью и осознанно!

Я мысленно представлял себе всех тех, на кого некогда ориентировался, считая их чем-то — и вот, вдруг эти люди представлялись мне жалкими и ничтожными, мелкими.

Мысленно я будто бы парил над землей, над миром, и, мне казалось, что весь этот мир — у меня в кармане, что я богат, что богат сказочно, чрезвычайно.

Мне казалось, будто я могу проникнуть во все тайны вселенной — и, самое главное, без особого труда.

Я смогу свернуть горы. Я смогу осушить моря и даже океаны.

Нет ничего, что не было бы подвластно мне!

* * *

Будто бы оставив высотку на площади Трех Вокзалов в центре грозовой тьмы, дождь, проливающийся не из черных, а других, более блеклых, серых, но все равно величественных туч обходя высотку слева и справа устремлялся ко мне, предупреждая о своем приближении вдруг вспыхнувшей на уже подернутом серостью небе молнией, за которой — уже когда и ждать перестали, вдруг ухнул гром.

«Щмякс!» — и задрожали стекла в старых деревянных окнах, заставив меня в один прыжок ретироваться обратно на кухню: