Клин уставился на него, открыв рот, и на какой-то краткий миг Холлорану показалось, что в его глазах, столь быстро менявших свое выражение, промелькнула какая-то мысль или просто слабый отзвук тех чувств, которые сейчас испытывал этот неуравновешенный, переменчивый человек. Холлоран не мог подобрать подходящего названия для этого странного, отчужденного взгляда. Ему не раз приходилось стоять лицом к лицу с убийцами и фанатиками; он имел дело с вооруженными бандитами, вымогателями, грабителями и даже с детоубийцами. Он научился безошибочно распознавать их по особенному блеску в их глазах — этот блеск выдавал людей с ненормальной психикой, резко выделяя их лица из сотен других лиц. Но такого странного, завораживающего мерцания, какое лилось из глубины огромных черных глаз Клина, ему прежде никогда не доводилось видеть. Взгляд Феликса был почти гипнотическим.

Клин глядел на него раскрыв рот до тех пор, пока что-то не вывело его из того странного состояния, в котором он находился — по крайней мере, блеск в его глазах исчез и лицо приняло нормальное выражение — может быть, Феликс просто испугался, как бы кто-нибудь случайно не прочел его мысли. Опомнившись, он вздрогнул и состроил вежливую мину. Затем рассмеялся неожиданно звучно и громко — этот смех ничем не напоминал его обычное нервное хихиканье.

— Как скажете, Холлоран, — ответил Клин вежливым, приятным голосом, в котором прозвучало желание угодить Холлорану. — Да, как вы сами скажете. Холлоран повернулся обратно и взялся за руль. «Мерседес» резко тронулся с места и помчался дальше по извилистому проселку. И все время, пока они добирались до своей цели, Холлоран поглядывал в зеркало заднего обзора, но теперь его взгляд останавливался не на ровной полосе дороги, оставшейся у них за спиной, а на низкорослом человеке, который отдыхал, откинувшись на спинку своего сиденья, закрыв глаза.

А Монк краем глаза следил за Холлораном со своего переднего пассажирского кресла.

Монк Путешествия пилигрима

Монк

Путешествия пилигрима

Как ни верти, это было паршивое имя. Но никто из детей, с которыми он вместе играл, не додумался добавить две буквы в самом конце, чтобы получилось еще забавнее. Они звали его Гориллой. До тех пор пока ему не исполнилось четырнадцать лет. В четырнадцать «горилла» вырвалась из своей клетки.

Тео (или Теодор Альберт, как звала его мама: «Теодор Альберт тебя нарекли при крещении; значит, Теодор Альберт тебя следует звать, мой голубчик», — приговаривала она всякий раз, разделяя на пробор его волосы и приглаживая их мягкой ладонью, прежде чем проводить его от дверей до пикапа, в котором уже ждал старый добрый дядюшка Морт, чтобы отвезти его в школу.) — Тео совсем не был буйным, непослушным шалопаем.