Я встал и медленно подошел к двери, открывавшейся в коридор. Но даже после того как пересек босиком палату и застыл в проеме, ребяческий голосок не стал громче или яснее. Даже когда я вышел в этот длинный тусклый коридор, призывы к доктору Гроддеку остались по-прежнему далекими и едва различимыми.

Будто во сне, я побрел босиком по больничному коридору на звук безумного голоса, будто бы все дальше и дальше ускользавшего от меня, пока я миновал бесчисленные приоткрытые двери в палаты, что были забиты страждущими и немощными. И вот голос, в последний раз воззвав к доктору Гроддеку, стих – будто эхо в глубоком колодце. В тот момент, когда он, такой требовательный, сошел на нет, я добрался до конца коридора. Теперь я мог различить еще один звук, бывший, надо полагать, все время здесь, – негромкий хриплый смех, идущий из комнаты прямо передо мной, по правой стороне коридора.

Подойдя поближе, я увидел металлическую табличку, что была привинчена к стене на уровне моих глаз, и буквы, выбитые на этой табличке: ДОКТОР Т. ГРОДДЕК. Из комнаты, откуда доносился смех, исходило какое-то странное сияние. Заглянув туда, я увидел смеющегося мужчину преклонного возраста, сидящего за столом перед каким-то большим шарообразным предметом, источавшим этот странный свет. Блики, идущие от прибора – это было нечто вроде стеклянного глобуса, – играли на лице пожилого джентльмена, безумном на вид, с аккуратно подстриженной седой бородкой и тонким носом, увенчанным очками с тонкими прямоугольными линзами.

Когда я ступил внутрь, доктор Гроддек даже не поднял на меня глаза, по-прежнему прикованные к странному сияющему глобусу и его содержимому.

Что же было там, внутри? Я не сразу понял, что крошечные цветы звездообразной формы, равномерно распределенные по всей его поверхности, – это не просто какое-то квази-художество, украшающее банальное пресс-папье. Они двигались – медленно плавали в этом мягком сиянии; и как же они были черны – эти паукообразные хризантемы, эти бутоны абсолютной тьмы. Они двигались с места на место, и их лепестки чуть колыхались, подобно щупальцам. Доктор Гроддек, казалось, восхищался аккуратными движениями этих чернильных придатков – глаза его едва ли не закатывались, стремясь уловить каждый нюанс перемещения звездчатых фигур на лучистом глобусе. Хрипло посмеиваясь, он, все так же не глядя на меня, опустил руку в глубокий карман своего лабораторного халата и осторожно извлек на свет божий мятый бумажный пакет. Занеся его над светящимся шаром, он чуть потряс рукой – и темные тонкие щупальца с нарастающим возбуждением потянулись навстречу тому, что просыпалось изнутри, когда мужчина перевернул пакет вверх дном.