У меня перед глазами проносится не жизнь, а кадры из фильмов, где использовался огнемёт. Я рву когти к «Волге» и махом запрыгиваю в салон.

— Полегче, земляк! — кричит дурацкая кепка.

Фигуристые девахи инстинктивно отодвигаются.

— Вы — мертвец? — спрашивает пиджейка со светящимися кошачьими ушками.

— Угу.

Площадь озаряет вспышка. Будто огнедышащий дракон срыгнул. Упругая струя пламени указывает в мою сторону. Люди визжат, но в визге читается радость.

— Куда ты, трус?

«Волга» ползёт аки черепаха.

— Можно быстрее, — разражаюсь я.

— Это ты у нас убийца, — парирует водитель. — Я никого давить не намерен.

За машиной бредёт вразвалочку Бойня. Краем зрения замечаю ещё одного охотника. Серебристое пятно крадётся в тени палаток, торгующих магнитами, ароматическими маслами и именными чашками. Файруза. Я угадываю нож в её руке.

Девушки в полуметре от меня съёжились, но к страху, очевидно, примешивается и азарт.

— Павлик, — капризно окликает дурацкую кепку кошачьи ушки, — ну, прибавь скорость.

Но не её просьба, а пламя, лизнувшее багажник, заставляет водителя дать по газам. «Волга» истерично бибикает, бодает и расшвыривает пешеходов. За нами — ругань и стоны, ещё не кровь, но уже ссадины и синяки. И огорчённая физиономия Бойни.

— Оторвались! — кричит красотка, словно это она — участник игры.

Я не спешу ликовать. Кошусь на обочину, затем — в телефон. Синяя пульсирующая мушка — я — почти слилась с красной точкой. Сбоку щёлкающая фотоаппаратами свора, ревущая музыка и резные ворота луна-парка.

Что-то касается меня, наплывает терпким запахом. Это кошачьи ушки. Девушка кладёт руки мне на пояс, прикусывает губы шаловливо. В зрачках искрятся чёртики. Твёрдые грудки упираются в меня сквозь ткань.

— Я ревную, — предупреждает Павлик.

Девушка прикрывает веки, отороченные пушистыми ресницами.

Я невольно вспоминаю свою подмосковную комнатушку, типичное логово нерда с киноафишами, заклеившими стены. На продавленном диване — Лена, она тянется ко мне, дарит улыбку, которую нельзя купить ни за какие деньги, и я хочу раствориться в огромных глазах. Но её улыбка тает, сменяясь гримасой призрения, я шепчу: