— Белая четверть, — на всякий пожарный кричу я.

Мина кислее местного пива. Сердитая жена отчитывает Бойню, раструб огнемёта уткнулся в асфальт.

Я не вникаю в семейные разборки. У меня пятнадцать минут, чтобы смыться. Пятнадцать минут никто не посмеет меня угрохать.

За воротами воняет жареным. Псих-жирдяй, похоже, прошёлся струёй по «Волге». В обугленной кабине спёкшиеся девчонки. Светящиеся ушки на обгоревшей, лишившейся половины волос, голове. Павлик-дурацкая кепка отворил в немом крике рот.

Туристы фотографируются на фоне.

Пересекаю проспект, орудую локтями. Переулок предлагает окунуться в угольную ночь без фонарей, без алчных зевак, и я принимаю приглашение.

Пахнет жимолостью, в мыслях — горелые трупы. Граната оттягивает шорты. Проход окаймляет штакетник. Там, в домах законопослушные граждане вкушают различные вечерние шоу. «Бензиновый рай», или «Циркулярных деток», или «Шуточную хирургию».

На ходу загружаю карту. Белая четверть завершилась, но до зелёной точки рукой подать. Временное укрытие, рассчитанное на полчаса. Как в детстве: я в домике! Чур, у меня броня!

До прошлого года убежища были безопасны, но Мастер ввёл новые правила. Да, охотники вынуждены курить в ожидании, но кто знает, чем начинены сами убежища?

Я отворяю калитку и изучаю тёмный дом, самый обычный на вид. Спутниковая антенна, мангал у порога, сауна. Дверь послушно подаётся.

— Эй! — окликаю, и нахожу выключатель. Лампы не реагируют. Я наощупь продираюсь во мраке. Взрывчатка? Капканы? Голодный белый медведь, как это было в Норильске?

Мелькают кадрами растерзанные тела.

Я толкаю дверь в конце коридора. В гостиной светлее, благодаря беззвучно работающему телевизору. На экране — нечто кулинарное и, хочется верить, безобидное. Плазма мерцает, я обвожу взором диван, столик, запинаюсь о кресло. В нём кто-то сидит?

— Эй, вы…

«Это просто куртка», — думаю я, осторожно приближаясь.

В телевизоре повар дегустирует блюдо участников, жуёт мясо.

— Хозяева!

Силуэт в кресле шевелится и вдруг начинает хихикать. Пищат половицы. Я поворачиваюсь резко, и успеваю отразить удар. Худая, как скелет из пещеры ужасов, взлохмаченная старуха, повторно замахивается тесаком. Я уклоняюсь, лезвие разбивает стеклянный столик, звенят осколки.

Тощий доходяга вскакивает с кресла. Из одежды на нём только мешковатые штаны. В клешне допотопный штык. Судя по язвам, испещрившим впалую грудь и вздувшийся живот, он не живёт здесь, у него вообще нет дома. Организаторы поместили в зелёную зону бомжей, и я морщусь: это после настоящего медведя-то?

Я вновь уклоняюсь от старухи. Она ухмыляется, сбрендившая героиновая сука. В слюнявой пасти — вставная челюсть, железные заострённые зубы. Зубы её компаньона — на миг я вижу обоих ублюдков, напирающих, хихикающих — рихтованы напильником.