Он не чувствовал, как вязкая жидкость сочится из царапин, оставшихся на испещренной шрамами коже. А даже если бы и чувствовал, ему не было до этого никакого дела.

* * *

Комната для бальзамирования в подвале бюро ритуальных услуг – проще говоря, похоронного бюро – Гаррисона Брауэра была тесной и холодной, хотя сам он предпочитал думать о ней как об уютной и прохладной. Бесцветные стены и кафельный пол словно сияли в суровом флуоресцентном свете, и когда он слишком долго работал, от этого начинали слезиться глаза. Если все становилось совсем плохо, он напяливал солнечные очки, что делало его – в мыслях, по крайней мере – самым стильным владельцем похоронного бюро в городе.

В воздухе витал металлический привкус, к которому он давно привык и который ему, если честно, в итоге стал казаться довольно приятным. Середину помещения занимали два мраморных стола, а над ними с потолка свисала металлическая душевая лейка – на случай, если придется смывать что-нибудь особенно гадкое. В полу между столами находился большой зарешеченный сток, который он считал великолепной метафорой конца жизни: в итоге все живое окажется смытым в Великий Сток Вселенной.

Возле одного из столов стояла каталка, на которой лицом вверх лежал обнаженный Мейсон МакКелви, владелец «Моторамы МакКелви», самого успешного в городе агентства по продаже подержанных автомобилей. Его привезли менее часа назад. Последние девять дней жизни он провел на больничной кровати, в то время как его почки постепенно отказывали. Право, жаль, потому что ему было только чуть за шестьдесят: не молод, но и не так уж и стар. Гаррисону не случалось приобретать машины у Мейсона: похоронный бизнес шел хорошо, и он мог позволить себе покупать новые автомобили. Однако они встречались в Клубе бизнесменов и на собраниях местной ассоциации торговцев. Мужик был довольно приятный, разве что чересчур громкий и своекорыстный. Хотя он был продавцом, по всеобщему мнению, хладнокровным и безжалостным, когда речь заходила о заключении сделки, Гаррисон считал, что его веселая вредность вполне нормальна. Когда люди попадали к нему – голые и неподвижные, – они в большинстве своем будто съеживались: становились меньше, суше, с кожей желтоватой и твердой, как у восковых фигур. Мейсон исключением не был. Худой, с необыкновенно густой копной растрепанных белых волос, острым носом и слишком большими ушами, он выглядел почти комично, несмотря на окружающую обстановку. Здесь, в комнате для бальзамирования, не было ничего, что указывало бы на власть и уважение, которыми Мейсон МакКелви располагал при жизни. Не в первый раз Гаррисон подумал, что смерть безукоризненно равняет всех.