— Почему мы должны ожидать молча, Триггс? — тихо произнес Чедберн. — Жаль, у меня нет ни портвейна, ни виски; можете курить трубку. Поболтаем, если не возражаете.

В голове у Триггса не было никаких мыслей, он сказал несколько слов и умолк. Тогда заговорил Чедберн.

Он говорил складно, но речи его не интересовали детектива, а рассуждения о романском стиле оставляли холодным; он сожалел, что покойный друг больше не расскажет своих историй.

Чедберн ощутил его равнодушие и ловко сменил тему разговора. В конце концов, речь зашла о Дуве.

— Он рассказывал любопытные истории, — вдруг заговорил Триггс. — Но более всего, я ценил его чудесную руку… Какой почерк, какая каллиграфия, мистер Чедберн! Но какой скромник… Думаю, возьмись он за гравюру, то добился бы славы и богатства. Он утверждал, что не занимается гравюрой, но однажды я заметил на его руке пятна от кислоты. «Э, святоша Дув, — сказал я ему тогда, — бьюсь об заклад, вы тайком занимаетесь чудесным искусством гравюры!» (Триггс не мог остановиться.) А в другой раз буквально оскорбил его, о чем теперь сожалею, заявив: «Дув, будь в ваших чудесных руках тигриные, а не цыплячьи мышцы, годные разве на то, чтобы поднести ложку ко рту, я бы отправил вас к моему бывшему шефу Хэмфри Баскету». Он удивленно глянул на меня и попросил объясниться. Я рассказал, что в свое время познакомился с одним проходимцем, который чуть не свернул мне шею, как цыпленку. Этот проходимец — самый умелый гравер на всем острове! Он с бесподобной ловкостью имитирует филигранный рисунок банкнот, хотя Английский Банк не просит его об этом. Дув страшно оскорбился. Мне пришлось извиняться.

Мистер Чедберн посмеялся и признал историю Триггса занимательной. Свечи быстро догорали. Одна из них, таявшая быстрее других, погасла.

— Мистер Триггс, — предложил мэр, — если мы не хотим остаться в темноте, следует экономить свечи. Я не запасся ими.

Они оставили гореть лишь два огарка, и Триггс решил, что особой разницы между полной темнотой, о которой с опасением говорил мэр, и оставшимся светом нет. Стены растворялись во мраке; он едва различал приземистую громаду кресла Чедберна и густую шевелюру мэра, на которую падал отблеск света. Белые линии пентаграммы становились удивительно яркими и четкими.

— Предположим, призрак явится и не сможет выйти за пределы магической фигуры, что дальше?.. Нельзя же схватить привидение, — сказал Триггс, обретя здравомыслие. — Нас поднимут на смех.

Мистер Чедмен что-то промычал.

— Если людям из Скотленд-Ярда придет в голову разыскивать виновных, они найдут, кого схватить, — усмехнулся мэр. — А я выполняю свой план.