«О чем он? При чем тут имя?»

Алексей, с подрезавшимися, как от болезни, скулами, отвернулся, точно слова эти хлестнули по нему дикой животной болью, до ледяной испарины обдавшей его непоправимым отчаянием, за которым ничего уже не было, кроме черной пустоты и безысходности.

— Можно не так, отец? — не без усилия над собой выговорил Алексей. — Да, я, наверно, виноват. Но не в том, в чем ты меня обвиняешь… Это мои братья, отец, мои братья. И мне тяжело так же, как тебе. Но как я мог мстить тебе, когда ты, прости меня, вызывал жалость… Даже после того, как разошелся с матерью… и женился на Ольге Сергеевне! Хоть ты всегда и бодрился, но я чувствовал… Нет, мы не о том говорим. Мы не имеем права, отец, выяснять сейчас наши отношения.

— Жалел меня? Го-осподи!.. — тонко и всхлипывающе засмеялся Греков. — О, спасибо, спасибо! Но я знаю, тогда ты даже любил меня. Когда я разошелся с твоей матерью, ты был еще мальчик!..

И, чувствуя острый, знобящий холодок в груди и в этом холодке гулкие толчки сердца, Алексей сказал тихо:

— Мы не можем сейчас говорить неоткровенно. Тогда лучше молчать.

— Нет, говори все теперь! Я хочу видеть твою душу!..

— Все, что я скажу, теперь бессмысленно. Наш разговор ничего не объяснит сейчас. Какое теперь это имеет значение? — бледнея, проговорил Алексей. — Разве дело в прошлом, отец? Наверно, Никите и Валерию неважно было, когда все произошло между тобой и Верой Лаврентьевной — двадцать лет назад или вчера. Но ведь остались заминированные поля, извини за сравнение. И я не успел их разминировать, не смог предупредить братьев, хотя должен был сделать это. И они нарвались на эти поля…

— Но почему Валерий? Почему именно он? Я так любил его, я так хотел ему добра! Почему?.. — с удушливым стоном выдавил Греков и, дрожащей рукой опираясь на палку, трудно поднялся. — И это ты называешь правдой? Кому же нужна такая правда? Кому? Для чего?

— Отец, — проговорил Алексей туго, как от холода стянутыми губами. — Тебя отвезти домой? Или, может быть, вызвать такси?

— Нет, ты еще обо всем пожалеешь! Ты всегда будешь помнить Валерия… У тебя свои дети, у тебя дочь, Алеша… И ты поймешь меня… поймешь, — упавшим до шепота голосом выговорил Греков и, покачиваясь, пошел к двери неровными, семенящими шагами. Но когда выходил, ноги его внезапно ослабли, вроде бы он вспомнил что-то и хотел обернуться, спина горбато ссутулилась, он наклонил голову, и короткий лающий звук вырвался из его груди. И, беспомощно вытирая слезы на искаженном лице, слепо шагая, согнутый, весь седой, он вышел; палка простучала на кухне, замедлила стук по ступеням крыльца, заскрипела под окном.