— Алексей! Ты приехал?.. Алеша!

Он ждал, что сейчас его позовут, и с трудом выпрямился, сжимая тряпку, и опять ненужно провел ею по горячему металлу капота. Он оттягивал время, он знал, о чем его спросят.

Шаги застучали на крыльце, приблизился скрип по песку, и — за спиной растерянный, почти испуганный вскрик:

— Алексей!.. Ну что там? Как?..

Он бросил тряпку на капот и хмуро обернулся. Сдерживая дыхание, Дина смотрела на него раздвинутыми мольбой глазами, зачем-то торопила его опадающим от предчувствия несчастья голосом:

— Только не молчи, только не молчи. Почему ты так смотришь? Что?..

И, не дождавшись ответа, проговорила со слезами:

— Я спрашиваю: что тебе сказали? Есть ли какая-нибудь надежда? Почему ты так смотришь?..

Он увидел совсем детское страдание в ее бледном лице, в прикушенных губах и успокаивающе положил руку на ее подавшееся плечо.

— Я говорил со всеми. Есть еще надежда, что Никита выживет. Его спасло то, что толчком выбросило в дверцу. Но Валерий…

— Нет, этого не может быть, я не верю, не хочу верить! — упрямо затрясла головой Дина и порывисто, в неожиданном исступлении прижалась к нему. — Алеша… Он там… У нас, — проговорила она и отстранилась, со страхом озираясь на окна дома. — Сам пришел. Ждет тебя почти час.

— Кто «он»?

— Георгий Лаврентьевич… Не сказал мне ни слова. Сидит на диване и молчит. На него страшно смотреть. Он как будто не в своем уме. Иди к нему скорей, Алеша.

— Подожди, Дина. Сейчас… Подожди…

Он стоял еще с минуту, как бы собираясь с силами, потом осторожным жестом провел ладонью по сделавшемуся смертельно усталым лицу и стал подниматься по солнечным, облепленным тополиным пухом ступеням.

Распахнув закрытую дверь, он шагнул через порог, через жидкие раздробленные полосы света на полу и сразу увидел отца. Маленький, сгорбленный, в помятом чесучовом пиджаке, со съеженными плечами, Греков сидел в углу дивана, неподвижно поставив меж ног палку, подбородком упираясь в скрещенные поверх набалдашника руки, и, старчески пожевывая ртом, тупо глядел в пол, на солнечные пятна остановившимся, обращенным внутрь взглядом.

Когда Алексей вошел и негромко поздоровался с ним, этот родной и давно уже чужой человек, постаревший за два дня будто на двадцать лет, весь седой, не пошевелился, не изменил позу измученного и раздавленного горем старика. Он только поднял опухшие веки, и вдруг пришибленное, какое-то затравленное собачье выражение мелькнуло в глазах; слабо задвигались пальцы под подбородком, и по морщинам щек каплями побежали слезы.

— Что же это такое, Алексей? Что же это такое? — часто моргая, быстрым шепотом выговорил Греков и, дрожа всем лицом, потерся подбородком о руки, скрещенные на палке. — Говоришь, «здравствуй»? Ты мне сказал «здравствуй»?