— Не нравится, — призналась Татьяна.

— А мне понравилось. Вдруг захотелось пожить в свое удовольствие. Я его не люблю, конечно, как ты догадываешься. — Видимо, коньяк подействовал, Ирина говорила все быстрее. — Но как вспомню, что на стипендию жила и на почте подрабатывала, — страшно становится. А в книжном магазине торчать восемь часов за семьдесят рэ? Нет, милая, хоть час, да мой.

— Погоди, — остановила ее Татьяна. — Значит, ты...

— Да, да, да! И я ни о чем не жалею, и меня тоже незачем жалеть. Каждый человек в конце концов ищет свои выгоды в жизни.

— Ты вышла за него замуж?

Ирина захохотала.

— Дурочка! Я не собираюсь стирать ему носки и кальсоны, это делает его мама. Так проще и лучше. Во всяком случае, для меня. Ешь семгу и не смотри на меня как на падшую. Или рассказывай о своем семейном рае среди лесов и болот.

Татьяна не могла притронуться к еде — только выпила немного нарзана.

— Или разошлись по нулям? — спросила Ирина.

— Нет, что ты.

— Тогда я выпью за вас и закажу еще. Как говорит мой пузатик, тосты найдутся, лишь бы выпивка была.

— Я все-таки не понимаю... — сказала Татьяна.

— Когда я успела или как смогла? — перебила ее Ирина. — Перестань, пожалуйста! В каждом из нас сидит свой кусочек гнили. Как видишь, я тоже соображаю, что это не очень-то нравственно и что нас учили совсем другому. Почему ты ничего не ешь?

— Не могу. По некоторым причинам...

Ирина догадалась.

— Когда же ты...

Татьяна пожала плечами:

— Наверно, в конце лета... Послушай, Ирка. Ты не думаешь, что потом тебе будет плохо, очень плохо?

— Стараюсь не думать, — усмехнулась она ярко накрашенным ртом, а глаза — знаменитые Иркины глаза, из которых всегда сыпались черти, — оставались грустными и усталыми. «Словно потухшие», — подумалось Татьяне. — Во всяком случае, детей у меня, наверно, уже не будет.

Она заказала еще и выпила еще; напрасно Татьяна пыталась остановить ее. Жалость проходила. Татьяна думала, что же ей делать — вот сегодня, сейчас, — куда бежать, с кем говорить, чтобы Ирка снова стала Иркой, и вдруг с отчаяньем поняла, что уже ничего невозможно сделать. Она поняла это после того, как Ирина, откинувшись на спинку стула, сказала чуть нараспев: