— Да.

— Позвольте узнать вашу фамилию? Я потому спрашиваю, что я сам Иван Андреич, — улыбаясь и приподнимая картуз, сказал господин в балахоне.

В ответ на это я назвал мою фамилию.

Крик радости вырвался из груди господина в балахоне, и он кинулся меня обнимать. Только в эту минуту по звуку голоса я окончательно убедился, что это точно мой приятель. Как бы ни изменился человек в зрелые годы, но голос у него в минуты сильного волнения является прежний.

Мы поцеловались и, надо сознаться, слегка прослезились: потом стали разглядывать друг друга, делая обоюдно не слишком лестные комплименты, чего, впрочем, не замечали.

— Возможно ли так растолстеть, измениться? — говорил я.

— А ты как состарился! Я тебя, право, чуть не за старика принял: сколько морщин на лбу! — вторил мой приятель.

— Право, ни одной морщинки нет путной. Понабрал я их от пустоты жизни, — сказал я.

— Полно, полно! Ведь ты все над книгами коптел.

— Право, не от книг.

— Так небось от жизни! Я помню хорошо тебя. Ты, брат, имел счастливейший характер, все тебе казались добрыми и честными людьми.

Я рассмеялся и ужасно обрадовался, что хоть взгляд на людей не изменился в моем друге.

— А тебе по-прежнему добрые люди кажутся злыми? — сказал я.

— Бог с ними! — оставим их. Садись ко мне на дрожки, я тебя довезу домой, — отвечал мой приятель.

Долго бился кучер, чтоб поворотить лошадь, не опрокинув дрожки. Я невольно сказал:

— Какой дурак придумал сделать такую дорожку?

— Я, — ответил мне мой приятель.

— Извини! Но по старой дружбе я повторю, что глупее ничего нельзя было придумать.

Иван Андреич с жаром принялся доказывать пользу такой дороги. Поместившись за его спиной, я прервал его неожиданным голосом:

— Ты женат? Дети есть?