— Пошел! — крикнул Гаврила Михайлович, и лошади, довольно отдохнувшие, помчались крупною рысью.

Как раз на половине пути к сестрице-генеральше жил хороший знакомый Гаврилы Михайловича. Велико было его удивление, когда он увидел под крыльцом у себя остановившуюся загрязненную тележку на тройке загнанных лошадей и в этой тележке — кого же? — Гаврилу Михайловича.

— С нами крестная сила, батюшка Гаврила Михайлович! Что с вами? — выскочил он на крыльцо.

— Давай лошадей. Марк дочь украл.

— Марк Петрович? — спрашивал знакомый.

— Он, собака. Лошадей!

— Сейчас, батюшка, родной мой! — звал людей и суетился знакомый. — Ведь это вы, значит-с, до света? Что ж вы это сидите? Выйдите, пока лошадей запрягут. У меня обеденный стол идет, Гаврила Михайлович! Милости просим.

— Не надо. Лошадей, брат, лошадей! — повторял Гаврила Михайлович.

— Лошади лошадьми, да вот люди! — показывал знакомый на кучера и охотников, провожавших по двору лошадей. — Ведь им надобно по куску съесть. Ведь они, чай, не ели. Ели, ребята? — громко крикнул он чужим людям.

— Бог даст, — отвечали охотники этим чудным ответом русского человека, которым он покрывает свою нужду.

— Вели накормить их, скорее! — отрывисто проговорил Гаврила Михайлович.

— Эй вы, люди! ключница! кучера! мальчишек сюда. Водить лошадей, — кричал, топая ногами на крыльце и распоряжаясь, знакомец. — Вы, ребята, живее на кухню. Есть в два рта, не спесивиться. Ключница! праздничного им, водки. По стакану с придачею. Живее, народ!

И не прошло трех четвертей часа, как люди были накормлены, подвеселились; лошади переменены, оседланы, взнузданы, запряжены в тележку, и Гаврила Михайлович съехал со двора, говоря своему знакомцу суровое спасибо.

До матушки сестрицы-генеральши было верных сорок верст; и их надобно было проехать грязью, во всем значении этого сильного слова русской природы. На половине пути Гаврила Михайлович бросил тележку и верхом только около одиннадцати часов ночи прибыл в большое село на барское большое жилье сестрицы-генеральши.

— Отворяй! — крикнул он сторожу, и по могучему звуку этого слова, кажется, сами собою упали крепкие затворы и ворота распахнулись перед Гаврилой Михайловичем. В доме уже спали.

— Отворяй! — ударил он кулаком в наружную дверь, и дверь, не запертая на железные крюки и задвижки, растворилась. Гаврила Михайлович вошел. — Огня! свети! — шел он в темноте, как буря, опрокидывая попадающиеся навстречу стулья, ударом ноги сбивая все с своего пути.

У самых дверей матушки сестрицы предстал Гавриле Михайловичу белеющий призрак с растрепанными волосами, с костлявыми поднятыми руками… Это была старая прислужница генеральши, в ужасе и в беспамятстве страха, все еще считавшая своею обязанностью до конца живота защищать дверь своей госпожи.