Баба Власа Никандровича терпеть не могла гостей своего барина и называла их довольно громко «дармоедами». И вот не успел еще путем день белый объявиться, как несет нелегкая одного и двух еще! Баба с ухватом в руках стала на самом пороге сеней и решилась коли не делом не пустить гостей, то хоть своим видом показать им, как бы она их ухватом выпроводила, коли бы на то ее воля бабья была! Но, вглядевшись попристальнее в одного гостя, баба вдруг увидела, что это был не только не дармоед, а сам Гаврила Михайлович, который его барскою милостию кормил бабу, и детей ее, и мужа ее, в лице ее барина, отставного с приписью подьячего, которому Гаврила Михайлович, как и заштатному пропившемуся попу, только что не посылал сапог, а давал все прочее, что дается: муку, сало, пшено, крупу, и даже к празднику присылал московской синей выбоечки на халат. Баба с ревом повалилась в ноги Гавриле Михайловичу.

— Кормилец ты наш, милостивец! — завопила она. — Жалуй в сени… Где ему, родимый, деться, коли с голоду не помрет без твоей, кормилец, милости? — отвечала баба на вопрос, дома ли Влас Никандрович.

И Влас Никандрович все это слышал с зажмуренными глазами, с заткнутым одним левым ухом, потому что правою рукою он крестился и спешил всемерно докончить свою молитву. Наконец он, кладя на себя последнее крестное знамение, оборотился к дверям, и в эту самую минуту Гаврила Михайлович, отворяя, вошел в двери.

— Что ты это, Влас Никандрович, от меня открещиваться стал?

— Сумнение взяло, — отвечал с робостию Влас Никандрович.

И точно могло взять сумнение: был ли это Гаврила Михайлович перед глазами? Так он был малоузнаваем, в грязи весь, два дня не умытый, не спавший, не евший; даже голос его был не его и осип, как от перепоя.

— Ну, — шагал по светелке Гаврила Михайлович, — сослужи службу, Влас Никандрович. Повек того не забуду… Чай, тебе рассказывать нечего. Ты сам знаешь.

Влас Никандрович отвечал смиренно, что он точно знает.

— И записал?

— И записал, — отвечал Влас Никандрович.

— Чтобы тебе руки отсохли!.. Не погневайся, братец, — добавил Гаврила Михайлович. — Так помогай беде. Следу нет. Вор Марк след затаил… Не в примету ли тебе: не проезжал ли, не минул ли кто? Не прослышал ли ты чего? Ведь говорят же, что тебе сороки на хвостах вести носят!

— Оно, пожалуй, и говорят, — в смущении соглашался Влас Никандрович.

— Так, ну же ты, говори! — наступал Гаврила Михайлович.

Влас Никандрович подался к своему окошечку и, почти припертый к стене, ухватился за «Описание житию, дел, бедствий и разных приключений».