Если бы кто-нибудь заглянул в хижину Эзеулу после ухода его помощников, он был бы просто изумлен. Лицо старого жреца светилось счастьем: на него как бы лег мимолетный отблеск давно ушедшей молодости и былой красоты. Губы Эзеулу шевелились и время от времени шептали что-то. Но вскоре звуки, доносившиеся снаружи, вернули его к действительности. Он перестал шевелить губами и прислушался. Где-то совсем рядом с оби Нвафо и Обиагели что-то выкрикивали:

– Эке некво онье ука! – повторяли они снова и снова.

Эзеулу прислушался еще более внимательно. Нет, он не ослышался.

– Эке некво онье ука! Эке некво онье ука! Эке некво онье ука!

– Смотри, он убегает! – воскликнула Обиагели, и оба возбужденно рассмеялись.

– Эке некво онье ука! Некво онье ука! Некво онье ука!

– Нвафо! – крикнул Эзеулу.

– Нна, – испуганно откликнулся тот.

– Пойди сюда.

Нвафо вошел такой робкой походкой, что, наверное, и муравья бы не раздавил. По его лицу и голове струился пот. Обиагели вмиг исчезла, едва только послышался голос Эзеулу.

– Что вы там говорили?

Нвафо молчал. Казалось, было слышно, как он хлопает глазами.

– Ты оглох? Я спрашиваю тебя, что вы там говорили?

– Нам сказали, будто так можно прогнать питона.

– Я не спрашивал тебя, о чем говорили другие. Я спросил, что говорили вы. Или ты хочешь, чтобы я встал, прежде чем ты успеешь ответить?

– Мы говорили: «Питон, удирай! Здесь есть христианин».

– И как же это понять?

– Аквуба сказал нам, что питон удирает, когда услышит это.

Эзеулу залился долгим, раскатистым смехом. Чумазое лицо Нвафо засияло улыбкой облегчения.