РЫНДИНСКАЯ ИДИЛЛИЯ (ВМЕСТО ЭПИЛОГА)

РЫНДИНСКАЯ ИДИЛЛИЯ

(ВМЕСТО ЭПИЛОГА)

Здесь день и ночь стоит шум воды, сбегающей в омут по сливу упраздненной плотины, — ровный, сильный, обволакивающий. В меженную пору он слабеет — обмелевшей речки не хватает на всю ширину настила, — вода уходит в зазоры между лежнями и только под левым берегом тоненькой, сверкающей пленкой бежит по ним, образуя небольшой водопад там, где концы их нависают над омутом.

Александр Васильевич этого шума не слышит, вернее, так привык, что не замечает. Дом, где он живет, на бугре, над самой речкой, тут же и пасека — поприще каждодневных трудов. До него всегда доходит голос реки, напоминая ему о бывшей тут мельнице.

* * *

…После ночи, проведенной против Настиных окошек, я еще дня три бродил по окрестностям, разыскивал болотники и мокрые ложки, памятные стрельбой по тетеревам и дупелям. Но более всего, ища уединения, подолгу сиживал где-нибудь на взгорке или у лесной опушки. И тут бывало по-разному: то вовсе легко, словно само собой, исчезало с глаз все, что наслоилось на «как было тогда», и мне открывались виды, привычные с детства, то, сколько ни напрягал я свое воображение, память не откликалась на представлявшиеся взору перелески, луга, деревенские крыши за обширным полем… Куда ведет уходящая за склон дорога? Я терялся…

Шум работающих тракторов, пылившие на проселках машины, следы шин по некошеным лугам спугивали видения. Мне не хватало сельской тишины, свойственной родным местам. Вековой, наполненной жизнью тишины, поглощавшей осенний мерный перестук цепов и шум шестерен ручных веялок на токах, звон и жвыкание острых литовок в росистом логу, мычание скота по вечерам, а в ночи — тявканье собак, колотушку сонного сторожа, и под утро — разноголосую перекличку петухов да ржание матки, зовущей жеребенка, затерявшегося я тумане на заросшей сече. Вот закрою глаза — и мне слышится тоненький голос стригуна, отзывающегося на материнский зов…

Я подолгу вглядываюсь в отпечатки гусениц и накатанные грузовиками широкие колеи, пролегшие там, где проезжали одни телеги, и мерещатся мне старые, давно перемершие мужики Давыдова. Эй вы, милые мои, — Максимушка Кружной с братеником Алексеем, Самойло Никитич, Алексей Егорыч, Кузьма Спиридонович и ты, дед Ермила, и ты, старый Силантий! Проснитесь ненадолго, други, поднимитесь из дальних своих безвестных могил, покиньте сырую землю — всем вам она теперь мать, всех приняла в свое лоно, если в жизни и обернулась злой мачехой. Посмотрите, сердечные, что нынче вокруг деется, пройдитесь по дорогам, вами исхоженным и перехоженным в лапотках да в чунях, не то в праздничных, дегтем смазанных сапогах. И не торопитесь креститься да чураться — не блазнит вас и не чудится вам…