И как-то вдруг я почувствовал, что пора уезжать.

* * *

Рындинская мельница и по сей день оправдывает свою старую славу живописнейшего уголка в уезде. Я и захотел ее навестить, распростившись с Давыдовом. Так случилось, что бывшего тамошнего мельника я встречал у московского своего знакомого, инженера с Лихачевского завода, приходившегося ему свойственником. Александр Васильевич Рыжков наезжал в Москву по нескольку раз в год, нескупо закупал всякую всячину в гастрономах и, отправляясь домой, звал старых и вновь приобретенных знакомых приехать погостить к нему в «уголок Тихого края».

О Рыжкове я слыхал давно, когда еще жил в деревне, может быть, даже и знал, вот и решил к нему заглянуть, чтобы от него возвращаться восвояси.

Дороги в растущих по песку сосняках, хотя бы и заброшенные, не зарастают десятилетиями. Шел я по рындинской дороге с такой уверенностью, словно пользовался ею накануне. Вокруг — редкий сосняк на сплошном ковре вереска. Бор тянется по пологой гряде. С одной стороны ее — приречные луга, вдоль другой — кромка глухого заросшего болота. Эти места я знал прекрасно. Здесь я впервые ходил на глухариный ток, тут же по вереску росло дивно много белых грибов — с темной шляпке и и крепким корнем.

Но пора была не грибная, брусника и подавно не поспела, и за длинную семиверстную дорогу я не встретил ни души. Следов езды и в помине не было. Тишина, солнечные узоры на земле, и шаги такие мягкие, что сам не слышишь. И думалось, все тут как было и — кто знает — еще долго так будет!

Но нет. Строй за строем стоят деревья, помеченные каррой — печатью смерти. На стволе неглубокая, но жестокая рана. Она похожа на отпечаток оперения стрелы, вонзенной в землю. Вместо древка — прибитый жестяной ковш. Через эту насеченную рану из дерева уходит жизнь: вытекает живица — смолистый древесный сок. Прежде этого промысла здесь не знали.

За длинным полем, проглянувшим сквозь деревья опушки, показались березы и ели усадьбы бывшего рындинского мельника.

Его обширная длинная изба, служившая жильем для помольцев, из-за широкой завалинки выглядела вросшей в землю. И оттого казалась непомерно большой крыша с низкими свесами, вся в заплатах. Выделялось новенькое, сверкающее свежим тесом и балясинами крыльцо. К дому примыкали старые, невзрачные хозяйственные постройки. В тени сиреневого куста, обкопанного курами, стояли две машины — «Волга» и «газик». Через распахнутое окно доносились громкие голоса — там, несомненно, шла пирушка.

Я решил не заходить, так как ни за что не хотел бы принимать в ней участие. Но только я было повернулся, чтобы уйти незамеченным, как меня окликнули: